Ольга Елисеева - Сын Солнца

Церемония задержала отплытие армии ровно на один день. Наконец белые паруса вновь заплескались на ветру, и армада атланских кораблей двинулась в обратный путь.

Очертания галер гасли в хрустальном черепе, на который смотрела Шкик.

— Акалель вернется. — Сидевший рядом с ней Ульпак обнял сестру за плечи.

— Нет. — Молодая жрица провела рукой по влажной щеке и улыбнулась. — Сын Солнца отдал роду Ягуара все, что смог. Теперь Шкик принадлежит только Ульпаку.

— Сын Солнца возвращается домой победителем, — пожал плечами ее брат. — Разве этого мало для счастья?

— Но его ли это дом? — покачала головой царевна. — Шкик видит в волшебном камне, что судьба акалеля разорвана, а дорога петляет по жизни, как тропа горного льва. Она не скоро приведет его к родным берегам.

— Так или иначе, а через день Белый Ягуар будет уже в Атлане и встретит там почести, которых заслуживает, — уверенно заявил Ульпак.

— Хорошо, если так, — вздохнула Шкик.

В туманной сердцевине шара почти исчезли разноцветные паруса кораблей, уходивших все дальше на восток. Принц Победитель стоял на корме самого длинного из них, с тревогой глядя на серую дымку горизонта, словно ожидая увидеть в небе мириады летящих к земле пернатых змей. Его губы рассеянно повторяли последние строчки подаренного Кими сеокталя:

Акхан отстукивал пальцами ритм старого гимна на кипарисовых поручнях борта:

Для того чтоб взять курс на Атлан, кормщикам не нужно было ориентироваться по солнцу. В хорошую погоду самый высокий вулкан горной гряды виднелся на горизонте четко различимой синей точкой. С каждым днем она росла, принимая очертания правильного конуса, и к концу путешествия закрывала полнеба.

Эта гора была для атлан священной и дала название всему острову. По ее склонам росли самые густые и старые виноградники, но вершина казалась совершенно лысой. Когда-то в каменных недрах клокотал вулкан. Он и сейчас тихо урчал, временами выбрасывая в небеса облака белого пара. Тогда земля тряслась, и виноградную лозу выворачивало с корнем.

Последние триста лет извержений не было, но крестьяне поговаривали, что гора продолжает затаенно и грозно дышать, копя силы. Это не нравилось Акхану. Как всякий атлан он любил чувство опасности, замешанное на огне и воде. Но спать предпочитал на твердой суше. Дом всегда отождествлялся для него с чем-то прочным. А какая может быть безопасность, когда почва разъезжается у тебя под ногами?

Великий Остров лежал среди пестрой ряби волн, как голова жертвенного быка на блюде, усыпанном лепестками фиалок. Он был окружен ожерельем островов помельче, между которыми то и дело сновали корабли. Обычно за день пути до столицы от них уже не было житья. Тяжелые груженые барки везли лес с севера, зерно из Та-Кем, сладкие вина Ферры и шелковые коконы Ле Му. Дорогу им перерезали стремительно рассекавшие воду военные галеры с острыми носами-таранами, окованными медью. Мелким же рыбачьим судам и вовсе не было числа. Здешние рыбаки — отчаянные головы — выходили на лов осьминогов и акул, чье мясо считалось изысканным лакомством.

Однако сегодня прибрежные воды казались пустынными. Взглянув на горизонт, командующий понял почему. Над вершиной горы застыли едва различимые серебряные диски. Корабли богов. Именно они распугали жителей побережья, заставив рыбаков попрятаться по домам. У Акхана защемило сердце. Что им надо? За кем на этот раз они пришли?

Корабли атлан вошли в гавань Золотых Рогов на веслах, их паруса беспомощно обвисли. Ликующие толпы ожидали акалеля в Дагонисе — столице Великого Острова, куда флотилии предстояло подняться по прямому, как стрела, широкому каналу, одетому белым известняком. Здесь же, на побережье, скитальцев могли встретить только одинокие пастухи, гонявшие по горам необозримые стада овец.

Акхану сделалось грустно. С самого отплытия из Ар Мор принц пребывал в странном оцепенении. Он больше не командовал войсками — в море есть свои капитаны и кормщики, — просто ехал домой, как всегда со смешанным чувством тревоги и нежелания. Акалелю почему-то казалось, что за время его отсутствия обязательно должны стрястись какие-нибудь неприятности. Его непременно уличат в чем-то страшном и подвергнут суду или изгнанию. Хотя предчувствия Акхана еще ни разу не подтвердились, сколько акалель себя помнил, он мучился ими всегда. Кими говорил, что это от неуверенности. Принц только хохотал ему в ответ: