СГ. Ну конечно, меня лично «втыкает» от работы со словом… Меня всегда интересует жизнь русского языка во мне. Я чувствую какие-то перемены, которые в нем происходят, некоторые мне даже хочется катализировать… В основном я думаю об этом. Кроме трансформации реальности, о которой уже говорилось. А именно в музыку я попал достаточно странно, потому что рок-музыка, когда она только появилась, я ее не понимал, она мне не нравилась первые годы… Но вместе с тем я чувствовал, что не понимая, не любя рок-музыку, я оказываюсь вдали от важного энергетического ядра. Например, лучшие девушки в классе слушают «Pink Floyd». Я думал: «Господи, что-то они понимают, чего я не понимаю». И для того, чтобы преодолеть пропасть между собой и какой-то актуальной жизнью, я стал активно заниматься изучением рок-музыки и рок-журналистикой, насколько возможно… В результате моя работа со слогом стала воплощаться именно в этой области.
МС. У меня все значительно проще. Я просто как ненормальный в молодости собирал пластинки и разные записи. И я знал, что больше всего обладает такого рода продукцией не кто иной как Артемий Троицкий. Музыкальный критик. Вот я и сделал выводы…
АКТ. Что ж ты, голубчик, ко мне так редко обращаешься?! Приходи домой – все в твоем распоряжении!
Да, довольно странные ответы конечно, особенно у Гурьева по поводу жизни русского языка… Родного. Я помню, мы как-то общались с писателем Пелевиным, он тоже говорил что-то очень похожее, что больше всего его интересует трансформация языка: как появляются всякие бандитизмы, англицизмы… У него были очень интересные теории на эту тему. Ну хорошо. Является ли стимулом для вас интерес к музыке или нет? Или интереса к музыке у состоявшегося профессионала уже практически быть не может?
МС. Безусловно есть…
СГ. У меня скорее нет, потому что есть огромное количество альбомов, которые мне очень нравится слушать, но про которые никакого желания писать нет. А есть наоборот: альбомы, которые слушаешь противоречиво, что-то нравится, что-то раздражает, но в силу того, что есть какие-то сопутствующие факты, за которые можно зацепиться, начинаешь писать именно об этом. Вот, например, если брать какую-нибудь цыганскую музыку, гораздо больше нравится Володя Поляков, чем Дина Верни. Но про Дину Верни писать статью было гораздо интереснее, чем про Володю Полякова, потому, что она спала с Матиссом и вообще у нее была интереснее судьба. Вот такие моменты играют большую роль при выборе объекта для статьи.
АКТ. Следующий вопрос противоположенного характера. Что вас больше всего ломает в музыкальной журналистике? Что вас раздражает в том, что вы делаете, и, может быть, настраивает на тот лад, что вообще на фиг я этим стал заниматься?
СГ. Меня ничего не ломает.
МС. То, что 90% современной музыки не вызывает сильных эмоций. Все такая ровная «тройка».
АКТ. Это касается музыки, это внешний фактор. Давайте все-таки поговорим немножечко о «кухне», то есть не о художественных проблемах, а о профессиональных. Например, о жизни человека, который 350 дней в году работает в пиар-агентстве, а 15 дней в году пишет свободные, отвязные, живые статьи, например, для журнала «Контркультура». Вот в этой практике все ли тебя устраивает?
СГ. В том, что касается пиара, что может не устраивать? Если заказчик слишком глуп, или у него слишком плохой вкус… И когда вещь на заказ сделана слишком совершенно, он заставит тебя переделать ее так, чтобы она соответствовала его вкусу, и лишь потом оплатит проделанную работу. Вот такие моменты, связанные с пиаром, конечно, огорчают. А в «Контркультуре» огорчает скорее то, что современная музыкальная реальность, как Макс уже говорил, несколько противится попыткам проникнуть в нее честно и глубоко. И поэтому, чтобы издавать такие журналы, как «Контркультура», приходится прикладывать феерические усилия. Когда мы закончили последний номер, я чувствовал себя так, как будто перед этим вагоны разгружал. Когда-то приходилось мороженное мясо разгружать… Только это и не устраивает – что противиться реальности очень тяжело.
АКТ. Кто-нибудь из здесь присутствующих читал журнал «Контркультура»? Поднимите руки. Человек десять. Почему не читали, Гурьев?
СГ. Видимо, потому, что журнал сделали в некоторых контрах с принципом реальности, то есть получалось, что он делается не для того, чтобы его читали, а для того, чтобы самовыразиться и выплеснуть какие-то свои чувства. У него и цена на последний номер очень высокая, так что нормальный человек просто не должен был его купить.
Читать дальше