Формулировка «признание – царица доказательств», авторство которой до сих пор приписывается А. Я. Вышинскому, имела ключевое значение и в следствии по «делу троих родственников». Ничто в архивном деле не свидетельствует о применении к подследственным методов физического воздействия, зато в тексте каждого протокола и даже между строк ощущается огромное моральное давление. Весь «цвет» тогдашнего ГУГБ НКВД СССР, не считая сотрудников Ленинградского и Московского управлений, был брошен на расследование дела об убийстве Кирова. Имена почти всех из них автором установлены, в примечаниях по содержанию каждому посвящена по возможности развернутая (в сравнении с публикуемыми в аналогичных изданиях) биографическая справка.
Главным слабым местом у обвиняемых, по крайней мере исходя из содержания протоколов их допросов, было отнюдь не наличие малолетних детей и стариков-родителей, а их членство в ВКП(б). Психологическое давление было таково, что сестер Драуле и Кулишера заставили забыть самих себя как представителей тогдашнего среднего класса, советских мещан с домработницами, курортами и дачами, подлинная жизнь которых хорошо раскрывается в документах раздела 4. Было в ней место и пресловутому «квартирному вопросу», и «аморалке», крупной и мелкой лжи ради карьеры. На допросах обвиняемых заставляли «обниматься» со скелетами из их собственных шкафов. Очень скоро у следствия возник интерес и к другим родственникам Николаева: его сводному брату Петру – дезертиру, еще одному Петру, брату Мильды и Ольги Драуле, – милиционеру-растратчику, к другому их брату Давиду Драуле, давно уехавшему в Латвию, но тут же объявленному злостным невозвращенцем. Отдельные детали биографий фигурантов не были известны до сих пор. Роман Кулишер, оказывается, одно время являлся секретным осведомителем ленинградских чекистов, что, впрочем, ему не помогло. На допросах всем трем обвиняемым настойчиво предлагалось давать самим себе политические оценки, и каждый клеймил себя как мог. Дольше и больше всех сопротивлялся мужчина, «сломавшийся» (и то не до конца) только после признания жены. Ну, а быстрее всех «раскололась» несчастная Мильда Петровна. Говоря образно, к окончанию следствия у нее остался один материнский инстинкт. Во время первых допросов она пыталась защищать мужа, хотя плохо понимала от чего, ведь об убийстве она узнала только 2 декабря, что было явной уловкой ленинградских чекистов. Сложно даже представить, какой шок она испытала, но довольно быстро поняла, к чему клонят допрашивающие ее сотрудники НКВД, поэтому сопротивлялась политическим обвинениям недолго, и уже 6 декабря 1934 года призналась, что была в курсе антисоветских настроений Леонида Николаева.
Помимо «чистосердечных признаний» и самооговоров, возникших, вероятно, из неосторожно брошенных фраз (из-за чего все дело производит впечатление многократно пересказываемых «кухонных разговоров»), подтасовки фактов, а также гипертрофированных формулировок судебного следствия, плохо подкрепленных материалами предварительного, есть в деле и следы прямой фальсификации. В разделе 4 настоящего сборника они оказались благодаря бдительным советским гражданам – секретному осведомителю и наблюдательным соседям. 9 декабря 1934 года Анна Смирнова, проживавшая с мужем Михаилом в квартире этажом выше жилища Николаева с Драуле, заметила двух странных визитеров квартиры № 17 – военного и штатского. В руках у второго был пакет «порядочных размеров». Как показали дальнейшие события, в отсутствие арестованных хозяев «порядочных размеров» пакеты перемещались между их квартирами весьма свободно – помимо «цариц доказательств» следствию все же требовались более весомые, документальные, подтверждения организационной связи между Кулишером и Николаевым. Тем более что, как сообщал секретный осведомитель Богданов, после ареста Романа Марковича его дядя, видный российский советский математик Александр Рувимович Кулишер, велел домработнице сжечь бумаги племянника. Однако до окончания «процесса 14-ти» следствию не было особенного дела до записки путающего имена малограмотного монтера, в адресе местожительства которого на другом конце Ленинграда номер дома почти такой же, как у Кулишера. (К слову, этот адрес – ул. Стачек, д. 31а – отмечен как «последний» не для одного ленинградца.) Судя по тому, что записка осведомителя была передана «наверх» фельдсвязью почти сразу после исполнения приговора Николаеву и другим, там было принято решение ускорить подготовку к следующему процессу. Уже 1 января 1935 года Ольге Драуле и ее мужу предъявлены новые вещественные доказательства, имеющие столь же «порядочные размеры», как и упомянутый пакет, – записи, сделанные собственной рукой Леонида Николаева. Оба в один голос, но на разных допросах заявили, что никогда ничего подобного у себя дома не видели. Даже две недели спустя Кулишер, уже признавшийся к тому моменту, что Николаев говорил ему о желании убить Сталина, отказывался мириться со столь вопиющей фальсификацией доказательств. Его предположение в ответ на очередной вопрос о том, как к нему попали дневники убийцы, было правильным, но следствие оно, по понятным причинам, не устраивало: «Предполагаю, что документы были положены ко мне в квартиру в отсутствие кого бы то ни было».
Читать дальше