Александр Яковлев - Сумерки

Пока нам не приходит в голову спросить самих себя: а чего не надо делать? Отсюда и вечные российские грабли, которые больно бьют нас, ибо все время наступаем на них в темноте незнания самих себя, живем без покаяния, боясь, что не будет прощения, и все время лелеем призрачное завтра. В этом надрывном беге мы оставляем позади себя миллионы бессмысленных смертей, реки безутешных слез, несостоявшуюся молодость и любовь. Нас тысячу лет учат ненавидеть, и мы находим в этом некое дьявольское удовлетворение, что и привело к глубокому духовному кризису нации. Мы сами, и никто другой, содеяли свою судьбу, уничтожив миллионы людей в войнах и междоусобицах, организованных большевиками — ненавистниками России, уничтожив крестьянство и интеллигенцию, порушив животворящие основы народной жизни.

Раболепие и нищета взяли верх над свободой и богатством, а общественно-созидательное начало заметно потеснено люмпен-распределительным. Отвела ли нам история лучшую долю? Не знаю. Возвысим ли мы Сущее? Тоже не знаю.

Вот по этим запутанным и обледенелым тропам и зашагала новая революция и снова натолкнулась на гранитную стену Должного, не разобравшись еще в Сущем. Воля пришла, а свободы человека как не было, так и нет. Она, оказывается, мешает строить Должное.

Горбачев и Ельцин тоже были в поисках Должного. Система продолжала держать их в своих цепких лапах. Конечно, я включаю сюда и себя. Демонстрация того, что ты знаешь о своей преданности будущему, то есть коммунизму, жертвуя настоящим, была для всех строго обязательна. На каждой карьерной ступеньке все номенклатурщики должны были хорошенько постучать хвостиком, портретирируя свою лояльность и преданность идеям прекрасного будущего. Искренность каждого стука оценивалась КГБ при очередном назначении. Оставалась только родная кухня, но и там свобода слова нередко давала сбои, если говорили вслух и не в одиночку.

Говорят, что между маниловщиной и безответственностью и нет особой разницы, когда этакие милые идеалисты попадают на решающие государственные посты. Но все-таки маниловы, а не унтер-пришибеевы оказались в нашей стране людьми, обретшими власть во время Перестройки. Они просто не сразу поняли, что с ней делать. 70 лет околоточные отшибали центры в мозгу, которые руководят принятием решений. А потому и появились попытки сооружать хитроумные приспособления, чтобы приспосабливать демократию к советской системе, что, в сущности, означало оживлять рыбок в горячей кастрюле с ухой.

Сталинская идея о винтиках была реализована безупречно. Стандартные винтики подходили и для ракет, и для унитазов, и для разгрома любых ревизионистов. Я и сам хорошо помню, как начальники — министры и первые секретари — охотно отзывались на любую просьбу «большого ЦК» выступить на любом собрании, но только просили сказать, кого разорвать в клочья и за что. О каких-то там взглядах и речи не шло. Российская правящая элита давно уже стала в массе своей безвзглядной. Она верила только в карьерную практику. Наука о креслологии, а не марксизм, формировала убеждения номенклатуры.

Тому же, кто был отягощен собственным мнением, жилось непросто, такой человек производил странное впечатление своей молчаливостью, погруженностью в себя. «Что- то он странно ведет себя, все время молчит. О чем он молчит? Хотелось бы знать». Подобных людей мучила совесть, но они видели бессмысленность публичной протестной бравады.

Горбачев не относился к числу молчаливых, но и к идеологическим зубодерам не принадлежал. Его, скорее, можно было отнести к категории всеядных, то есть к большинству. Прогуливаясь, скажем, с одним важным человеком, он мог вполне искренне согласиться с самыми либеральными мыслями, тем более что они упаковывались в надежный мировоззренческий короб: «улучшить социализм», «больше Ленина» и т. п. Беседуя с другим, он мог не очень охотно, но поддакнуть ему, что надо бы покруче взять этот народ за морды, поскольку он совсем подраспустился.

Я уверен, если бы андроповские почки были здоровы и страна прожила бы несколько лет под Андроповым, Горбачев в качестве наследника вписался бы в жесткие схемы генсека, хотя, возможно, и с некоторыми поправками на собственные взгляды. Именно Горбачев был нужен Андропову в Москве. Горбачев, а не кто-то другой. Повторяю, по-настоящему твердых убеждений у Горбачева не сложилось, да и не могло сложиться. Было демократическое направление мысли, но, как говорится, без подробностей. Такое направление было в те времена достаточно модным, им иногда бравировали, оно служило как бы нравственным пропуском в элитные круги интеллигенции. Вообще говоря, мы часто путаем раскованность с либерализмом. Набоков очень точно написал о политическом советском анекдоте, которым мы все гордились как формой политического протеста: «Это похоже на болтовню дворни о барине. Соберутся на конюшне и чешут языки. А позовет барин — тут же бегом и готовы к услужению…»