Терри Пратчетт - Опечатки

Это их выбор. Выбор в этом вопросе важнее всего. Но кто-то из них – может, постарше, может, помудрее – поймет. Мне кажется, что врачи долгие века помогали нам жить дольше и лучше – к кому как не к ним приходить за мирной смертью среди родных, в собственной постели, без долгого сидения в зале ожидания бога.

И, наконец, останется вопрос бога. Кажется, в наше время он свелся к опасению – не пострадают ли невинные, если разрешить эвтаназию. Проблема этого аргумента в том, что он работает, только если вы верите в бога, а точнее в Иегову. Я не верю. Спиноза, Дарвин и Карл Саган задели в моем воображении такие точки, какие бог не заметил. Я – гуманист. Я верю, что мы – не падшие ангелы, а поднявшиеся обезьяны. Тем не менее я готов рассмотреть мнение англиканской церкви и несогласных. Идеи, которые затрагивают саму основу человечества, всегда нужно обсуждать. Идеи и предложения надо проверять. Я полагаю, что очень сложно возразить против согласованной добровольной эвтаназии, особенно если вам свойственно сострадание. Но мы должны помнить, что мы люди и что человечность драгоценна.

Качество жизни – разрекламированный бренд.

То, как вы живете, то, что вы получаете от жизни, то, что вы в нее вкладываете, то, что оставляете после себя. Мы должны прожить хорошую и насыщенную жизнь, а потом, в собственном доме, в окружении тех, кто нас любит, умереть достойной смертью.

Новые разъяснения генерального прокурора хороши. Главными должны быть люди, а не болезни

The Times , 26 февраля 2010 года

Сцена как будто взята прямиком из «Поменяться местами». Мы все ждем отчета, хотя, возможно, так говорит мое воспаленное воображение – я мало спал сегодня.

Мы смотрим на часы, ожидая, что Кейр Стармер, глава Королевской прокурорской службы, формально представит нам новые разъяснения касательно эвтаназии. И вдруг наступает одиннадцать часов, и мы все оказываемся на набережной Миллбанк, где шагу ступить невозможно, не наткнувшись на двух журналистов. Или трех, если вам повезет.

Для Дебби Перди и меня гонка продолжается. Мы бесконечно сталкиваемся в лифтах и коридорах. Как будто идет высокотехнологичный рабский аукцион. Одно телевизионное интервью переходит в другое, и в результате ты ничего не помнишь.

Мы говорим об эвтаназии. Я понимаю, что именно думаю, слушая, что же я говорю. Кажется, новые разъяснения настолько хороши, насколько это вообще возможно без внесения изменений в закон. Мне очень не понравились разъяснения, выпущенные в прошлом сентябре. Сплошная бюрократия и анкеты.

Но тут я замечаю слово «сострадание». Читая дальше, я понимаю, что эта весьма обтекаемая политика описывает в основном сердца и разум людей, а не практические препятствия. Я рискну поверить, что тот, кто из сострадания и любви помогает человеку, физически на это не способному, избавиться от невыносимой жизни, не должен бояться властей.

Тем не менее я полагаю, что трибунал, который предлагаю ввести не только я, должен появиться после изменения закона. Он будет проверять фактические обстоятельства дела задолго до эвтаназии. Кроме того, очень важно, чтобы ограниченная свобода, предусмотренная новым разъяснением, не использовалась для прикрытия злоупотреблений. Я верю, что ради безопасности всех участников все предполагаемые действия и их причины необходимо осторожно обсуждать на трибунале, который может дать совет, предупреждение или, если у него возникнут подозрения, отказать.

Просвещенный штат Орегон – один из трех штатов, где сейчас разрешена эвтаназия. После консультации с двумя врачами смертельно больной пациент получает рецепт, который помогает ему уйти из жизни.

И вот что интересно: сорок процентов людей, получивших этот рецепт, его не используют. Они знают, что могут это сделать, и каждый день принимают решение. Они знают, что они контролируют собственную жизнь – а не их болезнь. Это власть. Это победа. Именно так должны умирать люди.

New Humanist , июль/август 2011 года

Недавно мне пришлось объяснять очень юному журналисту, что в моей молодости человек, пытавшийся покончить с собой и не справившийся с этим, подвергался уголовному обвинению и попадал в тюрьму – вероятно, чтобы осознать, как жизнь хороша и интересна.

Приятно думать, что в не столь отдаленном будущем кто-нибудь не поверит, услышав, что британский гражданин, страдающий от мучительной смертельной болезни, но при этом находящийся в здравом уме, должен был уезжать в другую страницу, чтобы умереть. Это потребует объяснений. Будь я проклят, если придумаю хоть одно. Три приличных, сдержанных и цивилизованных европейских государства уже разрешили самоубийство с помощью врача. Хотя всё ясно указывает, что британцы понимают эту идею и всячески поддерживают эвтаназию, если она правильно проведена, правительство продолжает против нее возражать. Год назад член кабинета министров сказал мне, что в Британии этого никогда не будет. Я сказал, что это довольно странное заявление для демократической страны, и получил в награду злобный взгляд.