Терри Пратчетт - Опечатки

Причина в том, что «написать пьесу – совсем не то, что написать книгу». Это правда. Писать пьесы – совсем другое дело, и оно, на мой взгляд, легче. В распоряжении драматурга множество средств – звук, свет, движение, музыка – и множество людей. У автора книг есть только жалкий алфавит. И не бывает прогонов, которые помогли бы исправить неудачи. Мы делаем всё что можем, нажимаем кнопку «отправить» и молимся.

Множество шпионов в различных обличиях приносили мне сведения с фронта: идет негладко, за действием сложно уследить, непонятно, даже если читал книгу, слишком много танцев, есть и плохое, и хорошее, не хватает объяснений, не хватает объяснений, не хватает объяснений (я написал это три раза, потому что мне постоянно это говорили), актеры много работают, но шанса у пьесы нет. Никто не сказал мне, что ему не нравится. Мне говорили, что нужно приложить усилия, чтобы тебе это понравилось. Странно, но при этом они говорили мне, что пьеса удостоилась оваций.

Так что вчера я направился в театр, как Уайетт Эрп – на излишне тихую улочку, держа палец на спусковом крючке. Вот что я обнаружил: «Народ» очень хорош. Да, надо следить за действием, но, согласно словам главного шпиона, это довольно просто. Кокс, главный злодей, зачем-то обзавелся предысторией. В книге он жестокий психопат, почти что стихийное бедствие. Я хотел сделать его не то что двухмерным, а вообще одномерным воплощением зла. Есть пара мест, где законы сцены диктуют свое. Если вы хотите, чтобы викторианская девочка во время музыкального номера отпилила кому-то ногу, очень важно, чтобы аудитория понимала, зачем это делается. Беженцы, добравшиеся до острова после ужасных лишений, должны выглядеть умирающими – тогда ампутация будет выглядеть органично. Насколько я могу судить, в финале не хватает примерно двадцати слов, которые бы подчеркнули эту сложную и очень хрупкую сцену. В общем, мне понравилось. Ничего не могу с этим поделать. Это не моя книга. Многое изменилось. Роман «Народ» шепчет то, что пьеса «Народ» кричит. Это потому, что книга должна достать до ваших глаз, а пьеса – до задних рядов кресел. Увеличение громкости многое меняет. Экспозиция, которую можно было осторожно развернуть с помощью голоса автора и внутреннего монолога героя, занявшего целую страницу, на сцене должна уложиться в несколько секунд. В книге есть время убедиться, что читатель – или даже рецензент – видит разницу между дедушками – усопшими предками племени и птицами-дедушками, стервятниками, а в пьесе они сливаются, но это не так и плохо. Отдавая должное Марку Рейвенхиллу (автору адаптации), должен заметить, что полноценное воплощение «Народа» на сцене потребовало бы спектакля вагнеровских масштабов. Многое, к сожалению, пришлось опустить. В таком виде пьесу можно было бы еще немного улучшить, но я, готовый прийти в ужас, был ей очарован. Зал был полон на две трети – не так плохо для среды, на мой взгляд. Люди всхлипывали, вздыхали, радовались и плакали, и всё в нужных местах. Я вдруг понял, что смотрю странную викторианскую мелодраму двадцать первого века.

После спектакля я говорил с кучей людей и дал кучу автографов и не услышал ни одного дурного слова. Даже пожилая пара, которая снизошла до меня с сообщением о том, что они не всё поняли, казалась весьма довольной тем, что в пьесе вообще было что понимать, пусть и не лично для них.

И, конечно, такого цунами аплодисментов не постыдился бы ни один театр в стране. Я не рекламирую Национальный театр. Не забывайте, что автор не виноват ни в чем. Они могли бы прислушаться ко мне раньше, но я должен признать, что мы дружелюбно побеседовали о возможных маленьких изменениях, которые помогли бы публике лучше понять пьесу. Возможно, я не совсем бесполезен. Но актеры были чудесны, и я точно видел на сцене «Народ», пусть и слегка запыхавшийся. Я посмотрю его еще раз. Может быть, даже не один.

Благодарственная речь при получении почетной степени Портсмутского университета, 2001 год

Уже девять раз британские университеты испытывали приступы безумия, во время которых присуждали мне почетную степень доктора литературы.

У меня сложилась традиция отвечать им той же любезностью. Какой-нибудь подходящий преподаватель получает степень в Незримом университете (а еще значок и симпатичный шарф). Все смеются, в газетах печатают фотографию, все довольны. Раньше я произносил речь на латыни или на ее плоскомировом эквиваленте, который по странному совпадению похож на очень плохую латынь. Но чтобы люди это заметили, она должна стать еще хуже. Джек Коэн из Уорвикского университета обратил внимание на «habeum tonsorius per Alberto Einstineum».