Николай Лесков - Статьи

а там, где имеются в виду интересы, не связанные с вопросом о фамилизме, нужно хорошо знать грань, где постоянство переходит в рутинизм. Мы эту грань знаем, а вы ее, кажется, не знаете, и вот вам, к случаю, подтверждение нашего мнения. Рассуждая в 49 № вашей “Современной летописи” об университетских преобразованиях, вы вотируете, чтобы новые законоположения приходили, не разрушая старых, и уверяете, что ненарушимость старого должна быть почему-то какою-то счастливою задачею законодателя. До такого заключения можно дойти, конечно, только вследствие полного непонимания явлений, ежедневно совершающихся вокруг нас, как в мире физическом, так и в сфере общественной жизни. И там, и здесь существует один неизменный закон: нет созидания без разрушения, точно так же, как нет разрушения без созидания. Как в том, так и в другом случае нет исчезновения, а совершается одно только видоизменение. Уничтожая известным процессом какое бы то ни было тело, вы даете жизнь другим телам; внося какое бы то ни было учреждение в общественную жизнь, вы можете привить его к обществу и дать ему в нем надлежащее место только в таком случае, если вы в то же самое время разрушите те учреждения, существования которых указали на необходимость внесения новых начал. Таким образом, разрушая что-нибудь, вы непременно созидаете, и наоборот — созидая, что-нибудь непременно разрушаете. Правильнее, постепенное разрушение и создание нового на место старого составляют элемент самой жизни общества. Присутствие жизни в человеческих обществах обусловливается только этими процессами. Одни закоснелые враги всякого прогресса и всякого движения боятся этих существенных признаков жизни. Для истинных друзей разумного поступательного движения слово разрушение не имеет никакого ужасающего значения. Обратитесь хоть к русским переводам ваших же авторитетов, возьмите Токвиля и не упорствуйте хоть против него, этого великого патриота, который в самые роковые минуты, стоя между двух огней, не уставал своим пророческим голосом утверждать, что единственный способ отвратить предвиденную им катастрофу состоит в отмене или в существенном изменении органических законов государства, но его не слушали и сочинили образец нелепости, оправдавший пророческие слова великого мыслителя. А советники, содействовавшие этой нелепости, были также умные и по-своему просвещенные люди; и потому-то не всякий советник нам близок и дорог. История рассказала нам, из каких людей выходят Гизо и Полиньяки. До сих пор, г. Катков, ни у нас, ни у вас дел не область какая-нибудь. Дела наши — наши слабые стороны; но поверьте все прошлое, приведите себе на память кое-какие не забытые еще свежие странички, вспомните, где мы стали не узнавать вас и когда вы почувствовали, что между вами и толпою нет никакой солидарности… Положите белую руку на гневное сердце и скажите: кто из нас, наша ли пассивная или ваша пухлая среда удобнее отливается в рудинскую форму? Повторяем вам, что о делах ни нам, ни вам толковать нечего, “толкач муку покажет”, ни мы, ни вы на это не полноправны и под Богом ходим. Но говорим, что мы по самым маленьким приметочкам, по шерсточке, по родимым пятнышкам узнаем Гизо и Полиньяков и преисполнены наиглубочайшего презрения к людям,

которые

Сплетничество. Среда, воспитанная на сплетнях. Разве петербургская среда воспитана на сплетнях? Разве хоть одна из наших редакций расставалась хоть с одним из своих сотрудников с такими историями, с какими “Русский вестник” расставался с своими сотрудниками, оставившими его вместе с г-жею Евгениею Тур? Разве не все мы теперь вместе, тогда как в другом городе золотое яблоко Эриды (с несколько измененною надписью) катается по Садовой, Спиридоновке, Леонтьевскому и Свечному переулкам? Наконец, разве не вся Русь величает Москву старушкою-сплетницей, и разве эта старушка в самом деле не занимается похвальным ремеслом, известным там под именем “очистительной критики”. Фуй! до каких непривычных нам объяснений довел нас приличный московский журнал. Лучше остановиться, чтобы не впасть в его тон. Нам нет нужды разбирать качеств ни особой, ни целой дующей в нас огнем и жупелом среды: в городе у Антона Антоновича Сквозника-Дмухановского торговали “купцы честные и трезвого поведения”, а мясо на стол граждан все-таки попадало скверное, и хорошо было только одному “градоправителю”, изменявшемуся, по обстоятельствам, то в Антона, то в Онуфрия.