Николай Лесков - Статьи

За торгового мальчика не заступается никакой комитет: нет никакого контроля за тем, как его содержат и как с ним обращаются. Он не имеет никакого понятия о своем человеческом праве; у него нет свободного воскресенья, ему не позволено поиграть, поболтать и порезвиться. Он весь стеснен, как ребенок, и никак не может развиваться в человека, ибо ему не дают сближаться с миром. Он весь, как орех в скорлупе, заключен в пошлом, узком, грошевыдавливающем кружке хозяйской лавки, в среде конски-глупой и молодцовской.

Еще один год продолжало русское рядское купечество иродову работу, еще тысячи полторы новых жильных узлов завернулось на детских икрах в одном Петербурге, и тысяча гостинодворских неучей вошли вреднейшими членами гражданского общества с головами расчесанными, но пустыми, как покрывающая их циммермановская шляпа, и мы снова поднимаем наш голос за это вопиющее на небо дело. Прибитые, вытянутые столбиками и ничему не обученные дети уже отвыкли от смелого и простодушного детского взгляда. Они не знают, к кому бы протянуть свои болтающиеся по бокам ручонки и у кого бы выпросить себе право читать вечером вслух книжку, учиться чему-нибудь хоть у дьячка, хоть у грамотного солдата, потому что и тот, и другой все-таки без сравнения развитее и просвещеннее его хозяина купно со всем приказчичеством. Среда, его окружающая, пошла до того, что даже никак не может прозреть своей собственной пошлости, не может понять, что, сколько ни ворочайся в ее мозгах, — кроме двугривенных, там ничего не отыщешь. И в этой-то среде ребенок простаивает божественную искру, данную ему в тот день, когда он заплакал, увидев впервые свет, разменивающий на двугривенные целую натуру ребенка. Мальчики эти даже не думают, что есть сила, способная подарить им свободное воскресенье, с книгою, с казанком, с карандашом и со свайкой.

Оглянувшись назад и посмотрев на все стороны, куда три года три периодические издания назойливо стучатся с этим вопросом, мы наконец, кажется, нашли, где сила, способная прекратить каторжную кабалу рядских мальчиков.

Когда общество равнодушествует к своему прямому делу, когда сердца слишком закорузлы и недоступны голосу убеждения, остается одна надежда на власть, находящуюся в руках человека просвещенного и небезучастного к интересам человечества, обитающего в столице. А города, пригороды и посады пойдут за столицею.

Наше внимание обратила на себя статья свящ<���енника> М. Чемена, напечатанная в июльской книжке “Херсонских епархиальных ведомостей” под заглавием “О неизвестных умерших”. Автор статьи затрагивает мимоходом важный вопрос о несостоятельности существующих у нас постановлений по делам о расследовании случаев скоропостижной смерти и несообразности правила, в силу которого “без полицейского чиновника никто не смеет и пальцем коснуться скоропостижно умершего, по-видимому, человека”.

Собственно говоря, автор ведет речь не о том. Его, как пастыря, поразил психологический факт “самоукрывательства невинных пред лицом правосудия человеческого”, самоукрывательства, последствия которого бывают весьма важны в юридичском отношении и которое иногда (и то слава Богу!) открывается священникам по непреложному закону совести.

“Приглашают меня, — говорит о. М. Чемен, — в анатомический дом похоронить покойника. На билете, выданном доктором и засвидетельствованном полицейскою частию, значится: “Тело неизвестного по имени и званию человека, умершего от аневризма, предать земле…” Дело нередкое, к нему мы привыкли. Входим с причетником в домик, видим исхудавшее от болезненности лицо чернорабочего великорусса; никого нет в доме, кроме старухи, прислуживающей при уборке тел, да сторожей-гробокопателей. Маленький огарок свечи тускло освещает тело труженика, незнаемого, забытого, оставленного теми, которым он приносил в жертву остатки своих сил. “Быть же не может, чтобы никто не знал его! — так думалось мне. — Уединения и неизвестности в таком городе может искать только преступник, занимающийся темным ремеслом по темным ночам, а в этих мягких чертах лица покойника видны только горе, скорбь, болезнь и терпение! Ему ли укрываться от людей?”

Началось погребение. Несколько любопытных женских лиц с суеверным почти страхом заглянули в окна мрачного домика и отошли. Вот подошла к окну еще одна женщина, зарыдала плачем, который, видно, долго сдерживала, и немедленно удалилась. Плач мог вызвать подозрение; но место и время ли ему во время молитвы? Да и то сказать, женщины очень чувствительны; плачут они иногда от пустяков, а здесь как не пролить слезы сострадания к несчастному во имя любви к человечеству?