Иван Шевцов - Соколы

И что б Россия не поднялась с колен враги ее, разных мастей Чубайсы, Черномордины, Лившицы поспешили прежде всего уничтожить культуру, разрушить и задушить, как не нужную грабителям-торгашам. Они понимают, что культура — это душа народа. И пока жива душа, жив и народ. Ведь и разрушения великой державы началось с разрушения культуры, духовности, ее осквернения и деградации, американо-израильский нравственный интервенции. И эта интервенция, которую белорусский ученый-патриот Владимир Бегун назвал «ползучей контрреволюцией», началась еще в брежневские времена. В окружении немощного «несгибаемого ленинца» было немало «агентов влияния», а точнее агентов западных спецслужб. Встречаясь в те годы с Борисом Александровичем и у меня на даче и у него на московской квартире, мы с тревогой и досадой говорили о том, что власти не замечают или сознательно не желают замечать «ползучей контрреволюции». Особенно явно это проявилось в предательские времена горбачевщины. Вспоминаю, как во время одной из наших встреч с Борисом Александровичем в начале 1987 года, он с жестокой взволнованностью говорил:

— Почему молчит интеллигенция?

— Какую интеллигенцию вы имеете в виду? — отвечал я вопросом на вопрос. — Их у нас две: русская патриотическая и русскоязычная, то есть еврейская. Вот она не молчит, она насаждает и распространяет особенно среди молодежи духовные бациллы.

— Распространяет. Уже открыто, не стесняясь, — резко подтвердил Рыбаков. — А мы с вами молчим. Впрочем, вы не молчите. Во второй книге и «Набата» и «Бородинского поля» вы бьете в набат. И я не хочу молчать. Но где та трибуна, с которой можно говорить в полный голос?

— В полный голос не позволяют. Хотя бы вполголоса. Есть такая трибуна — журнал «Советский воин». Они предлагают нам с вами диалог.

— Так давайте выступим. Поговорим о духовных бациллах.

Итак, условились. Я еще раз связался с редакцией и получил подтверждение их просьбы: давайте диалог академика-историка и писателя. С диктофоном я приехал на квартиру к Борису Александровичу. Та же знакомая обстановка: горы книг, картины с изображением православных храмов, русских деревень, родного пейзажа. Статуэтка мамонта, фарфоровые скульптурные фигуры гоголевских персонажей. Я включил диктофон и потекла у нас продолжительная беседа. В N 11 за 1987 г. в «Советском воине» она была опубликована под заголовком «Бациллы духовных недугов». И наши портреты. Тематика беседы разнообразна. Мы говорили и о необходимости вернуть древним русским городам, а так же улицам их прежние исторические названия. «Ведь в каждом названии заложен определенный смысл, — говорил Борис Александрович. — Вернули в Москве прежнее имя Остоженке… А в этом названии один из фактов истории нашей столицы. В древности, рядом с Кремлем на берегу Москвы-реки были заливные луга, стояли стога сена. Отсюда и Остоженка. Или маленькая улица Ленивка. А ведь это тоже деталь истории Москвы. В старину здесь был поздний рынок. На него ходили те, кто любил поспать, ленивые хозяйки.

Мы говорили о патриотизме, который «русско-язычные» пытаются оплевать. «Человек должен чувствовать и знать свои корни, связь поколений и времен, — говорил Рыбаков. — Оторванный от своей земли, от рода-племени не может любить свою землю, свой дом».

Далее мы говорили о музыкальном поветрии разных «роков», оглушающих и притупляющих разум своей какофонией и громом. «Меня возмущают многочисленные ВИА, в том числе и те, которые подделываются под народные. Нарядиться в народные костюмы, сшитые к тому же безвкусно, еще не значит сохранить суть народного, национального. Это пародия на традиции», — говорил Борис Александрович.

Мы говорили о попытках «демократов» переделать историю, развенчать подвиги подлинных героев и возвеличить мнимых. Я приводил примеры на этот случай. Борис Александрович отвечал:

— Видите ли, Иван Михайлович, придумывание ложных героев — это уже фальсификация истории. Точно так же, как и попытка развенчать, поставить под сомнение исторически достоверный факт — недопустимая фальсификация. Историю нельзя ни переделать, ни подправить. Разные волевые решения или переоценки недозволительны. Рано или поздно время сметет эти наслоения и правда станет на свое место. Правда превыше всего, какая бы она ни была — сладкая или горькая. Я всегда придерживался такого принципа. Да и вы в своих романах не стеснялись говорить правду, иногда горькую, за что щедро награждались не пирогами, а шишками.