Иван Шевцов - Соколы

— Продайте мне ее, Александр Дмитриевич.

— Не могу, Алексей Максимович, — ответил Корин-младший, — не продам.

Александр Дмитриевич не знал, как ему поступить: слишком неожиданным было предложение. Он чувствовал себя неловко и растерянно: как это вдруг продать… Горькому!..

Прощаясь, Горький сказал Кориным:

— Вам бы надобно в европейских музеях побывать: Дрезден, Лувр, Италия. Обязательно в Италию нужно поехать, непременно. Это школа великая— искусство Возрождения. Поедемте вместе. Завтра приходите ко мне, там и решим.

На другой день Павел Дмитриевич был гостем Горького.

Алексей Максимович спросил:

— А почему без брата? Павел Дмитриевич смутился:

— Так он решил, что вы меня одного в Италию пригласили.

— Почему же одного? Оба поедете. Непременно оба, — сказал Горький.

За обедом Екатерина Павловна Пешкова попросила Павла Дмитриевича:

— Уговорите своего брата продать Алексею Максимовичу копию Леонардо. Он только о ней и говорит.

— Так ведь он хочет подарить ее Алексею Максимовичу, да стесняется. А продать — нет, что вы! — ответил Павел Дмитриевич.

И вот Александр Дмитриевич принес в дом Горького «Мадонну Липу». От чистого сердца дарил он ее великому писателю. Но Горький не мог принять такого подарка.

— Я человек богатый, — говорил он художнику. — А вам деньги нужны. Давайте рядиться: сколько вы за нее хотите?

— Не знаю, Алексей Максимович, — терялся Корин-младший. — Неудобно с вас деньги брать.

— Ну, вот что: в музей вы отдавали за полторы тысячи. Это, конечно, дешево. Я даю вам три. Тысячу — здесь, а две в Италии. Там вам деньги нужны будут.

Так и порешили.

Удивительное дело; Горький отгадал их заветную мечту — увидеть мировые шедевры в подлинниках! А уже через несколько дней, 18 октября, от Белорусского вокзала столицы отошел поезд, в одном вагоне которого ехали А.М.Горький и братья Корины. Вместе ехали до Берлина. Дальше путь Горького лежал прямо в Сорренто, а Корины решили по пути в Рим задержаться на короткое время в Берлине и Мюнхене. И наконец они в Риме…

Как зачарованные ходят Корины по улицам и музеям Вечного города. Они потрясены великими творениями титанов эпохи Возрождения: Леонардо, Микеланджело, Рафаэль, Тициан, Веронезе! Какая могучая, неотразимая красота, чарующая гармония! И каждый из них— целый мир, огромный и неповторимо прекрасный, океан бурь и страстей. И они, два живописца из далекого русского села Палех, стараются постичь главные силы этих океанов. Сердца переполнены чувствами, разум — мыслями, которые будут высказаны в произведениях. А пока на листах блокнота, с которым Павел Дмитриевич не расстается целыми днями, рядом с рисунками, с набросками как мысли вслух, как непосредственный жаркий восторг, как вспышки восторженного горячего сердца появляются записи. Вот о Леонардо да Винчи: «Творчество его обаятельно философским подходом к жизни, к человеку. Ясный объемлющий всю природу взгляд художника видит главное в человеке; он прославляет его, возвышает и облагораживает. Леонардо бесконечно любил то, что изображал. Природу он называл милостивой, а живопись— немой поэзией, результатом которой является гармоническая пропорция. Учась у природы, он высмеивал живописцев, которые без разбора срисовывают предметы, подобно зеркалу, отражающему все подряд».

В Сикстинской капелле он записал: «Микеланджело! С таким беспредельным размахом гения человечество еще не выступало. Что за гордая воля!.. На потолке Сикстины живопись вознесена на высочайшие вершины духа и формы»

Для каждого художника он находит меткое определенние, огненные слова.

«Тициан во всем блеске проявил свое гениальное дарование… Ему было доступно многое, если не все: и стихия жизнелюбия в изображении прекрасных женщин, и просветленность нравственного подвига, и чудо психологического портрета. Он угадывал порок, жесткость, коварство и со всей мощью живописи запечатлел тайное тайных человека. Сама краска звучала у Тициана во всех богатствах тональности. И так у него всегда — его краски не равнодушны, они составляют гармонический аккорд. И у Леонардо была гармоническая пропорция, и у Джорджоне, и у Тициана. Но у каждого своя, совершенно особая. Леонардо был как бы бесстрастнее, объективнее, интеллектуальнее, Джорджоне — изысканнее, утонченнее, Тициан же — мощнее, чувственнее, откровеннее».

«Паоло Веронезе прославлен роскошеством своей Живописи — мощной, корпусной, поразительно богатой тональностями. В этом изобилии и роскошестве живет плотская, земная, бьющая через край душа, опьяненная жизнью… А души у всех у них были праздничные: щедрые, страстные, возвышенные».