Так вот, возвращаясь к вопросу, как я попал в геологи, могу ответить — совершенно случайно. Или совершенно неслучайно. Есть такая банальная фраза: все мы родом из детства. Первое, что я помню, — корпуса кораблей над Невой, а над крышами домов нашей улицы (мы жили на Мойке) торчат их высокие мачты. Картинка врезалась в память и, вероятно, подсознательно вела к цели. Впрочем, особого выбора у меня не было. Я увлекался историей и литературой, писал множество наивных юношеских стихов, но понимал, что все эти увлечения никуда не приведут. Геологией никогда не интересовался, не имел даже понятия об этой специальности. Но меня привлекал образ жизни геолога, который у меня ассоциировался со свободой. Мне казалось, что геолог — это по определению настоящий мужчина, который ничего не боится и постоянно закаляет свои тело и дух в борьбе с трудностями. Таким я жаждал быть и потому отнес документы в приемную комиссию Ленинградского горного института, где просил зачислить меня на геологоразведочный факультет. Большое впечатление на меня произвела тогдашняя форма, принятая в Горном еще с царских времен. Она напоминала морскую офицерскую и шилась в специальном ателье. Немаловажным оказалось и то, что в Горный пошла учиться девушка, в которую я был серьезно влюблен. Школу я окончил с золотой медалью, и потому с экзаменами проблем не возникло. Однако вскрылось одно неприятное обстоятельство: согласно нормам ГТО, абитуриент был обязан прыгнуть с вышки в воду. Плавать я не умел. Нас погнали на водный стадион на Крестовский остров, где в холодной раздевалке мы долго ежились под порывами промозглого балтийского ветра. Услышав свою фамилию, я на негнущихся ногах направился к вышке с твердым намерением прыгнуть, даже если это будет последний миг моей жизни. Когда же я посмотрел вниз, то понял, что не сделаю этого ни за что. Но тут доска спружинила, и я упал в воду. Прыжок засчитали. Так я стал геологом. А дальше началось самое интересное. На втором курсе нашу специальность «геофизические методы разведки полезных ископаемых» перевели с геологоразведочного на специально созданный геофизический факультет. В обстановке строгой секретности, что подогревало наше юношеское самолюбие, в подвальном помещении, за обшитой металлом дверью на каждого из нас завели обширные анкеты, взяли подписки о неразглашении государственной тайны, после чего зачислили на специальность «геофизические методы поисков радиоактивных полезных ископаемых». Мы радовались, что попали на «престижное» отделение. Но прошли годы, и я услышал о безвременной кончине моих однокурсников, попавших по окончании учебы на высокооплачиваемую работу на урановые месторождения у нас и в Чехословакии...
— А вы?
— Сначала я попал на практику в Душанбе, тогда — Сталинабад, где меня обучили работе с радиометрами и отвезли в горы, в поисковый отряд. Так началась моя экспедиционная жизнь. Состояла она из каждодневных изнурительных маршрутов по горам Гиссарского хребта, целью которых было геологическое картирование и поиски урана. Ходили по двое — геолог и геофизик с радиометром для поисков радиоактивных аномалий.
— И много было аномалий?
— Главной аномалией был сам способ передвижения: перепады высот составляли по километру в день, а карабкаться приходилось по отвесным скалам. Мне потом несколько лет снилось, что я падаю в пропасть. Просыпался в холодном поту.
— Ваши работы были засекречены?
— Строжайшим образом. Слово «уран» в переговорах по радио или в переписке было запрещено — вместо него употребляли «теллур». Записи можно было вести только в специальных пикетажках — прошитых опечатанных тетрадках. Потерял — под суд. Помню, однажды мы с моим напарником Костей разместились на отдых у горного ручейка, как вдруг раздалось хрюканье — на нашу полянку нагрянуло стадо диких кабанов. Как по команде, мы с Костей молниеносно очутились на самом высоком деревце, наблюдая сверху, как семейство хрюшек тычет в наш реквизит трогательные розовые пятачки, демонстрируя при этом совсем не трогательные, внушительные клыки. И тут я, холодея от ужаса, увидел, как глава семейства примеряет на зуб мой «совершенно секретный» полевой дневник. Служебный долг и страх быть посаженным на неопределенный срок боролись во мне с совершенно понятным нежеланием быть растерзанным. Победило второе соображение. К счастью, кабанчик не счел мой дневник достойным своего рациона, и семейство, хрюкая, неспешно удалилось.
Читать дальше
