В таких случаях приходится со вздохом отказываться от картины с припевом: «Да нас в Сочи порвут!» Ведь рвут ежегодно за все — за «чернушную жесть», за «сладкие сопли», за «идеологические демарши», за «советское кино», за «народное кино» и больше всего как раз за «телекино», «мыло». К сожалению, предъявлять в конкурсе сжатый в два с лишним часа сериал означало бы заранее вывести его за рамки обсуждения — «телеформат» у нас слово ругательное. Хотя это говорит прежде всего о провинциальности мышления, так как телеформат в мировом кино давно перекочевал на большой экран и ему рукоплещат даже на «Оскаре». Недавние «Маленькая мисс Счастье», «Тужься», «Детки в порядке» и особо любимая мною «Джуно» из этого ряда — кино, которое, развлекая, учит и даже лечит зрителя. Будь оно сделано у нас, его гордо заклеймили бы спекуляцией на чувствах, игрой на понижение и заискиванием перед домохозяйками.
К счастью, реакция продюсеров и режиссера «Я буду рядом» на вердикт кинотавровских отборщиков была необычной. Вместо обид и надувания губ через две недели нам прислали фильм совершенно иной стилистики — простая, внятная история, содержащая в себе то, что у нас принято называть социальной значимостью, а на Западе — терапией. Но при этом неожиданно эмоционально теплая благодаря предельно естественной игре Марии Шалаевой и Ромы Зенчука. Причем заявлена тема, с которой в нашем кино я не встречалась, да и в мировом с ходу не припомню. Случилась частная трагедия — болезнь и приговор врачей. Обычно из этого выжимается безнадежный сюжет о том, как страшно жить и умирать. А в фильме Руминова обреченная мама делает все при жизни, чтобы любимый сын не пропал после ее смерти, чтобы утрата не исковеркала его, чтобы встреча с неизбежным для нее самой не сопровождалась чувством неисполненного долга.
Сам Руминов, комментируя свою картину, сказал: «Я захотел ощутить контакт с другими людьми — не высасывать из пальца подонков. В силу какого-то эволюционного сбоя наши режиссеры фокусируются на негативе. А мне нравится американский «ремесленный» подход. Я хочу сделать студию, чтобы ее фильмы работали как психологический инструмент. Сегодня я вижу смысл кино за пределами борьбы за эстетику». По-моему, тут он перегибает палку. С эстетикой у него все в порядке. Раз она заставляет вспомнить слова Ларса фон Триера о том, что фильм должен беспокоить зрителя, как камешек в ботинке.
Кабаре-оккупай / Искусство и культура / Театр
Кабаре-оккупай
/ Искусство и культура / Театр
Кирилл Серебренников повязал Михаилу Булгакову шикарную белую ленточку
Когда после спектакля я перебирала в голове эпитеты, подбирая тот единственный, который бы точно передал впечатление, все из разряда эстетических вытеснялись одним — шикарный. Наверное, мо лодежь сказала бы — круто. И это, ребята, было бы ошибкой. Потому что кабаре обязано быть именно шикарным. Актеры в нем могут быть превосходными, куплеты блистательными, исполнение виртуозным, а все вместе обязательно — шикарным. Да-да, я все помню про авторское обозначение жанра — трагифарс, или трагическая буффонада. Слыхала, что Кирилл Серебренников называет свою постановку блокбастером. Есть в ней и фарс, и буффонада, может быть, и блокбастер, ему виднее, Михаил Афанасьевич ничего про него не знал. А кабаре знал и любил, и оперетку, и вообще мог подписаться под известным суждением, что хороши все жанры, кроме скучного. И уж определенно на мхатовской «Зойкиной квартире» не заскучают даже те, кому не по сердцу придется раскованность режиссера, свободное обращение с пьесой. Хочу сразу заметить, не своевольное. Чувство свободы мне кажется здесь очень важным ощущением. Причем весьма содержательным. Как это ни парадоксально, хотя речь идет о сжимающемся кольце несвобод, когда из всех щелей лезут люди в штатском, головы которых время от времени накрыты лакированными черными шарами, придающими им мистическое (то есть булгаковское) сходство с теми самыми «космонавтами», что оккупируют московские улицы. Этим чувством напоен воздух спектакля, оно существует поверх сюжета. И даже поверх современных актуальных апартов и куплетов (Игоря Иртеньева и Владислава Маленко), чрезвычайно остроумных.
Первая постановка «Зойкиной квартиры» состоялась в Вахтанговском театре в 1926 году вскоре после мхатовских «Дней Турбиных». Автор, как всегда, остался недоволен: «Пьеса оскоплена, выхолощена и совершенно убита». Его мир сузили до едкой сатиры. Огромному зрительскому успеху постановки Алексея Попова сопутствовал шквал разгромных рецензий (историки насчитывают больше трехсот), затем временный, а через три года окончательный запрет постановки. Надо отдать должное цензуре и критикам-охальникам, они часто точнее доброжелателей улавливают скрытые смыслы. Вычеркните из этого отклика эпитеты, и вы получите точную характеристику пьесы: «плоское остроумие диалогов, бульварная занимательность интриги, циничное отношение к изображаемой действительности (опошление трагического и трагедизация пошлого)». Не удивлюсь, если Серебренников что-то похожее услышит в свой адрес. Он-то как раз воспользовался формулой безвестного критика Новицкого и по части диалогов, и по части интриги. Но не только...
Читать дальше
