О том, почему в России так любят детективы родом из Швеции, можно рассуждать до бесконечности, однако наиболее релевантной, пожалуй, выглядит следующая гипотеза. Психотерапевты утверждают, что детектив в целом — жанр утешительный. Осознание того, что в мире существует некий нерушимый порядок, что за преступлением всегда следует воздаяние, врачует и гармонизирует человеческую психику, создавая иллюзию безопасности и защищенности. И особенно приятно (разумеется, в этом контексте) читать о том, как в спокойной и благополучной Швеции сотни людей месяцами не спят ради того, чтобы раскрыть одно-единственное убийство, как на поиски пропавшей девочки устремляется без преувеличения вся страна, как полиция бросает все силы на расследование злодеяния двадцатилетней давности... Для российского же читателя терапевтический эффект от подобных историй ощутим вдвойне: в стране, где сами понятия «преступление», «наказание», «правосудие», «законность» относятся к числу абстрактных, мысль о том, что где-то дело обстоит иначе, необыкновенно отрадна. И до тех пор, пока правоохранная система у нас работает так, как она работает, популярности Оке Эдвардсона и его коллег не угрожает решительно ничто.
Пол-литра духовного абсолюта / Искусство и культура / Художественный дневник / Театр
Пол-литра духовного абсолюта
/ Искусство и культура / Художественный дневник / Театр
На сцене СТИ Сергей Женовач поставил «Москва — Петушки» Венедикта Ерофеева
В том, как поэму Венедикта Ерофеева «Москва — Петушки» прочли режиссер Сергей Женовач и актеры его «Студии театрального искусства», есть, по крайней мере, два удивительных обстоятельства. Первое — на сцене, кроме жуткого забулдыги Семеныча (Сергей Аброскин), нет ни одного пьяного. То есть люди непрерывно прикладываются к спиртному, но ни один из персонажей при этом не замечен в заплетающейся речи или нетвердой походке. Второе — матерщина, без застенчивости почерпнутая из оригинала, звучит со сцены так естественно, будто родниковая вода журчит.
А потому совсем не хочется вспоминать о том, что «женовачи» до сей поры не допускали в спектаклях никаких бранных слов, принципиально не дружили с современной литературой (исключительно с классикой!) и вообще славились своей театральной аскезой. Дело в том, что ерофеевская поэма в СТИ прочитана по всем законам именно СТИ. В конце концов, Веничкино произведение — тоже уже классика, до новой драмы ему очень далеко. Блистательный язык поэмы выдает рафинированного интеллектуала, а ликеро-водочные материи здесь лишь флер, просвечивающий мощной рефлексией человека, которого черт догадал родиться в России с душой и талантом. Вполне можно было ставить спектакль о российском, вечном, что и сделано. Причем по всем канонам театра, имеющего собственную физиономию, на которой именно потому, что она собственная, совершенства соседствуют с изъянами. А все ж, вот вам кондиции СТИ, которые редко встретишь у наших нынешних театрально-зрелищных предприятий. В спектакле Женовача снова есть и воздушная поэзия, и мягкая ирония, и не надрывная грусть, и неагрессивная, но четкая философия. Перед нами спектакль-монолог человека, чье одиночество безгранично и чья душевная смерть произошла прежде телесной. Алексей Вертков, актер интеллигентный, нервный и умный, играя Веничку, принимает на себя тяжелую ношу повествования. Речь героя, несмотря на содержащиеся в ней россыпи реприз, это речь рассказчика, и все остальные персонажи-собутыльники, точные и выразительные, все равно остаются функциями. Они хороши: колоритная парочка дед — внук (Сергей Качанов, Александр Прошин), вития Декабрист (Игорь Лизенгевич), группа товарищей, честно названная в программке «мудаками» (Никита Московой, Сергей Пирняк, Нодар Сирадзе, Андрей Шибаршин). Но все они, подчиненные логике повествования, по большей части статичны, пребывают за вокзальным столиком в роли «гарнира».
А вот Девушка-баллада (Мария Курденевич), любовь и морок Венички, неожиданно для «женовачей» предстает полуобнаженной нимфой и эротично обвивает героя длинными загорелыми ногами. Плотской силы, что исходит от этих эпизодов в оригинале, на сцене, конечно, нет, но есть смелость и озорство.
Однако спектакль то и дело увязает в повествовательности. Ее в этом театре никогда не боялись, но на сей раз она порой убивает авторскую поэзию и авторскую метафизику. На помощь приходят стоп-кадры, оглушительные звуки проносящегося мимо тупиковой жизни поезда и… люстры, придуманные еще Давидом Боровским к неосуществленному в Театре на Таганке спектаклю «Страсти по Венедикту Ерофееву». Теперь его сын Александр Боровский подвешивает их, одну в центре сцены, другую — в зале. В четвертинках и поллитровках, заменяющих плафоны, искрится праздничный свет. К этому «барокко» из стеклотары тянутся руки со стаканами, простодушные философы в скучных пиджаках и шляпах на миг застывают в полете к счастью, справедливости и разуму, к вечному российскому поиску духовного абсолюта. Вот и отпадает надобность актерствовать, изображая нетрезвость, и родная матерщина смиренно вплетается в родное искусство. И ханаанский бальзам проливается в охваченную безнадегой душу.
Читать дальше
