— Точнее, по коробкам из-под ксерокса...
— Товарищи в погонах, которые это затеяли, были против выборов вообще, но они фактически были отстранены от избирательной кампании. И я к этому немало сил приложил. Причем начал первый. За что Сосковец на меня стал собирать компромат. Мне даже позвонили из прокуратуры: знаете, на вас есть поручение Сосковца покопать. Говорю: ребята, собирайте, никаких проблем.
— На каком-то этапе силовики почти убедили Ельцина пойти другим путем?
— Это был эпизод в марте 1996 года, когда президента толкали к разгону Думы. Но как убедили, так и разубедили под воздействием аргументов другой стороны. Когда силовики увидели, что Ельцин получил больше всех голосов в первом туре и что победа весьма вероятна во втором, они поняли, что вообще-то победителем будет не только Ельцин, кто-то еще будет делить лавры этой победы, но это будут не они. И коржаковы решили взять реванш. Поэтому и произошла история с коробкой из-под ксерокса, которая в результате обернулась против ее авторов. Она, кстати, никаких юридических последствий иметь не могла по той простой причине, что коробками пользовались все партии. Напомню, что черные кассы были у всех: кампании стоили дорого, а официальная планка финансирования предусматривалась очень низкая. И, обратите внимание, никто не пытался подать в суд на ельцинский штаб за эту коробку.
Я считал, что шансы Ельцина на победу реальны, еще в конце 1995 года. Потому что уже было более или менее ясно, что и как надо делать для того, чтобы вытащить его из ямы низкого рейтинга. Это была грамотная работа, которая шаг за шагом поднимала рейтинг Ельцина. И он планомерно шел наверх, в мае сравнялся с рейтингом Зюганова.
— Характер отношений между вами и Ельциным как-то менялся?
— Нет, пожалуй, не менялся. Были такие забавные эпизоды. В августе 1994 года Ельцин был в какой-то зарубежной поездке. А в Москве праздновали день рождения «Эха Москвы», куда были приглашены помощники президента — Батурин, Краснов, Лившиц и я. Нас вытащили на сцену, что-то мы там говорили, а потом вышли четыре длинноногие девушки, причем ноги были видны почти целиком, заиграл твист, и нам предложили с ними станцевать. Трудно отказаться. Мы станцевали. Через день выходит «Московский комсомолец», где фотография, на которой мы с этими длинноногими красавицами твистуем, и заметка с заголовком «Кот из дому — мыши в пляс». Коржаков, естественно, тут же ее вырезал, в папочку Борису Николаевичу положил: вот, смотрите, какие у вас помощники. Через некоторое время проходит моя очередная встреча с президентом. Вроде мы все обсудили. Я смотрю, он руку не протягивает, не прощается, что-то жмется. Молчу деликатно. Наконец он, вздыхая, берет папочку, открывает и протягивает мне. Там эта заметочка вырезанная. Дело в том, что Борис Николаевич очень не любил, когда кто-нибудь из его сотрудников стучал на других. Ужасно не любил. А тут вроде настучали и надо как-то реагировать. Он отреагировал так: «Георгий Александрович, ну надо как-то, может быть, по-другому, может, надо было на гармошке сыграть?» И все.
Что касается моего увольнения, то оно было связано с одним моим аналитическим материалом для президента. Хотя это был всего лишь незначительный эпизод. Желание разойтись было обоюдное. Ельцин расставался с людьми очень тяжело. Не хотел с ними встречаться. Но я был удостоен. Мы очень хорошо поговорили. Он подарил мне свою фотографию и попросил, чтобы я за пределами Кремля не бросал работу с президентским посланием, а докончил ее. С «ИНДЕМ» заключили контракт, и я продолжал работать над этим посланием. Потом, когда оно вышло, Борис Николаевич меня опять пригласил и подарил экземпляр послания 1997 года с благодарственной надписью. И в конце был постскриптум, от которого я абсолютно обалдел: «Извините».
Мы и потом очень тепло общались. Он вообще относился к нам очень хорошо и гордился своей службой помощников. Уже на пенсии принимал на даче. Володя Шевченко (он составлял для Ельцина расписание) обычно ставил встречу с помощниками между патриархом и президентом Путиным. Патриарх всегда вовремя приезжал и вовремя уезжал, а Путин всегда опаздывал. Шевченко на этом выгадывал дополнительное время для нашего общения с Борисом Николаевичем.
— Вы упомянули о компромате, который, пожалуй, собирался на всех чиновников высокого уровня. Что на вас нарыли?
— Был, конечно, компромат, но как-то не получил широкого хождения, потому что это уж очень запредельный маразм. Мне рассказывали, что якобы в моем досье в ФСБ записано, что у меня есть 200 миллионов в швейцарском банке. В какой валюте — не знаю. Я надеюсь, что не в юанях. Доходили до меня слухи, что у меня 2 гектара земли в Малаховке. Еще были намеки на мою нетрадиционную сексуальную ориентацию. Это уже надо апеллировать к моим женам за разъяснениями... Я не буду объяснять читателям, насколько это далеко от действительности. Мне уже неинтересно.
Читать дальше
