На следующий день, 20 августа, я отправился в Белый дом. Пообщался с депутатами, с людьми на баррикадах, раздал размноженный на ксероксе текст заявления святейшего. Его так и не удалось опубликовать: либеральные газеты были закрыты, а для разрешенной прессы в нем было слишком много крамолы. Несмотря на осторожные формулировки, в целом оно было направлено против ГКЧП. Там, например, было требование дать слово Горбачеву... Забегая вперед, скажу, что некоторое время спустя вице-президент Александр Руцкой написал письмо патриарху, где благодарил за то, что его представитель, диакон Андрей Кураев, «в эти решающие дни был в Белом доме».
В тот день я подготовил и другой, намного более жесткий вариант заявления патриарха — с однозначным осуждением ГКЧП. Проект лежал на столе Алексия. Подпись на нем появилась в ночь с 20 на 21 августа, после того как пошли сообщения о драме, разыгравшейся на пересечении Садового кольца и Калининского проспекта. Сегодня мы знаем, что это было трагическое недоразумение: бронетехника, которую атаковали погибшие ребята, не собиралась сворачивать к Белому дому. Но в те часы была полная уверенность, что путчисты пошли ва-банк и готовы залить страну кровью. Тогда же, ночью, я позвонил патриарху: «Ваше Святейшество, ждать больше нельзя». И Алексий решился: «Хорошо, считайте, что я этот текст подписал». Я стал обзванивать журналистов...
Впрочем, еще два дня, пока ситуация окончательно не прояснилась, почти все официальные лица Патриархии отрицали существование этого документа: «Ничего не видели, ничего не знаем». Что не помешало им утверждать в последующих мемуарах, что они ни минуты не сомневались в победе демократии. Логика понятна: пока паны дерутся, лучше отсидеться в сторонке. По-своему очень разумный подход. Однако если б такое заявление тогда не появилось, то у первого российского президента не было бы, думаю, потом такого доверительного и благожелательного отношения к Церкви и лично патриарху Алексию. И, значит, позиции РПЦ были бы намного слабее.
— Почему вы ушли из Патриархии?
— Понял, что это все-таки не мое. Формально я уволился в 1993-м, но наше взаимопонимание с патриархом разладилось намного раньше. Фактически сразу после путча. Я стал получать все меньше заказов, да и сам проявлял все меньше активности.
— В чем состояли разногласия?
— Было несколько довольно болезненных для меня эпизодов. Например, история с «письмом 53-х», относящаяся к 1991 году. Список подписантов состоял главным образом из «махровых» советских консерваторов — партфункционеров, писателей, общественных деятелей. И среди них был упомянут Алексий II. В обращении, опубликованном в «Советской России», говорилось об угрозе, нависшей над «нашими достижениями», о том, что Советский Союз на грани развала, что надо срочно искать выход... С сегодняшней точки зрения, возможно, вполне здравые мысли. Но тогда резонанс был негативным. Иду к святейшему. Он заверяет меня, что письма не подписывал и даже не читал... Я получаю добро на публичное дезавуирование его участия в этой акции, радостно созываю пресс-конференцию: так и так, патриарха подставили. А потом «Советская Россия» публикует фотокопию письма с подписями. И там — хорошо знакомый мне росчерк.
— Вы разочаровались в патриархе?
— Дело не в моих личных разочарованиях и очарованиях. Я не девушка на выданье, знаю, что все мы неидеальны — и в Церкви, и вне ее. И готов терпеть недостатки своих сослужителей (так же, как и они терпят мои). Но одно дело — человеческие отношения, и совсем другое, когда речь идет о работе. Я искренне любил патриарха и защищал его. Но получалось, что я должен профессионально врать. Такая ситуация меня по определению не устраивала. Были и другие аргументы. Накопилось много своих мыслей, текстов... Мне стало просто тесно в рамках официальной должности.
— Три года назад вы стали протодиаконом. Не такой уж большой чин для четверти века служения. Это ваш собственный выбор либо следствие нонконформизма?
— Я шел в Церковь не за карьерой. Батюшка, сподвигший меня на поступление в семинарию, сказал как-то навсегда врезавшуюся в память поговорку: «Хоть хворостиной да в церковном заборе торчать». Я очень хорошо знаю церковную жизнь. И теневые, и светлые ее стороны. Поэтому уверяю вас: если бы я поставил себе целью стать епископом, то смог бы это сделать. Но епископ или настоятель храма привязан к одному месту, к конкретным людям. Это можно сравнить с тренерской работой. Есть, например, тренер, который работает с олимпийским чемпионом. Результат этого наставника грандиозен, но он воспитывает лишь одного спортсмена. И есть детский тренер, который работает с множеством детишек. Не все из его воспитанников станут олимпийскими чемпионами. Может быть, даже никто не станет. Но все станут чуточку лучше. Мне интереснее быть детским тренером.
Читать дальше
