— А спустя полгода вы покусились уже на саму «колыбель революции». Признаете «вину» в лишении города на Неве имени Ленина?
— За несколько дней до референдума, прошедшего 12 июня 1991 года, социологи предсказывали победу противников переименования. Я считал, что Церковь не может отмолчаться в этой ситуации. Тем более что до избрания патриархом, то есть всего за год до этого, Алексий был ленинградским митрополитом. Его здесь хорошо знали и любили, считали своим. Я составил текст обращения к горожанам — с призывом высказаться «за возвращение городу его исторического и священного имени». И пришел с этим к патриарху. Алексий, подумав, отказался ставить свою подпись. Решил, что ему не стоит вмешиваться в спор — хотя и исторический, но имеющий политическую окраску. Однако благословил меня выступить от моего имени. Причем разрешил подписаться не просто диаконом, а референтом патриарха. Я послал текст по факсу Анатолию Собчаку, и на следующий день обращение появилось сразу в четырех городских газетах... Спустя какое-то время я прочитал резюме социологов: все решили последние три дня, и решающее влияние на колеблющихся оказали выступления Патриархии и академика Дмитрия Лихачева.
— 12 июня 1991 года произошло и другое историческое событие: был избран первый президент России. Какое впечатление на вас произвели Борис Ельцин и его команда?
— Самое печальное. Приведу лишь один эпизод. В начале июня 1991 года, незадолго до президентских выборов, звонит Аркадий Мурашев: «Мы хотели бы организовать встречу Бориса Николаевича и Святейшего патриарха». Команда Ельцина явно взяла на вооружение западные методики ведения избирательных кампаний, требующие от политика встречаться с представителями различных социальных групп. В том числе религиозных. «Борис Николаевич интересуется, что он должен сказать патриарху, — продолжает Мурашев. — У вас есть что предложить?» А я только что посмотрел интервью Ельцина итальянскому телевидению, которое показал какой-то наш канал. Вопрос: «Не кажется ли вам, что православие с его традицией коллективизма, соборности — препятствие на пути к построению демократического общества?» Ответ Ельцина: «Ну, это, конечно, проблема, но мы ее решим». Еще вопрос: «Не кажется ли вам, что православие с его традицией аскетизма, отказа от мирских благ является препятствием на пути создания рыночной экономики?» — «Это трудность, но мы ее преодолеем».
Внутри у меня все кипело. Говорю Мурашеву: «Если бы кандидат в президенты Италии за три дня до выборов пообещал решить «проблему» католичества, то вряд ли мог бы рассчитывать на успех». На следующее утро еду в Белый дом, встречаюсь с тем же Мурашевым, Заславским и Бурбулисом. Объясняю уже спокойнее: «Ребята, так же нельзя. Надо, чтобы из уст Бориса Николаевича звучало что-то совсем другое». — «Хорошо, мы ему скажем». Через три часа снова приезжаю в Белый дом, уже сопровождая патриарха. И первые слова, которые говорит Ельцин: «Ваше Святейшество, некоторые тут говорят, что православие и демократия несовместимы. Так вот знайте: я с ними решительно не согласен...» Признаюсь, я не голосовал тогда за Ельцина. Просто не пошел на выборы. Стало понятно, что это марионетка, по крайней мере, в интеллектуальном плане. Что нашепчут, то и говорит.
Впрочем, все познается в сравнении. Когда через два месяца я увидел на фоне серого занавеса серые лица членов ГКЧП, то отчетливо ощутил, что Ельцин — не самый плохой вариант. Если бы победили путчисты, было бы намного хуже.
— Классический вопрос: что вы делали 19 августа 1991-го?
— Проснулся, включил радио... Тут же позвонил патриарху: «Ваше Святейшество, послушайте новости». Алексий, несмотря на ранний час, был уже на ногах. Через несколько часов он должен был служить в Успенском соборе Кремля. По-моему, это было первое патриаршее богослужение в кремлевских стенах с 1917 года. И паства, кстати, тоже была необычная. На службу должны были прийти делегаты открывавшегося в тот день первого Конгресса соотечественников, в том числе потомки эмигрантов первой, «белой» волны. Словом, событие историческое во всех смыслах. И тут — ГКЧП.
Когда началась служба, я подумал: неужели в конце литургии позвучит, как обычно, многолетие «властем и воинству»? Подошел к митрополиту Кириллу, нынешнему патриарху, поделился сомнениями. Владыка мгновенно проанализировал ситуацию и направился к святейшему... Власти и воинство упомянуты не были. Для тех, кто разбирается в нюансах церковной службы, это было четким сигналом: патриарх и Церковь не считают путчистов законной властью.
Читать дальше
