Евгений Богат - Урок

Да, улики могут быть настолько тяжелы и очевидны, что у следователя нет и тени сомнения в отношении виновности лица, дело которого он расследует (и вообще само собой разумеется, что следователь убежден в виновности подследственного в той стадии, когда составляет обвинительное заключение). Но независимо от существа обвинения, от качества доказательств обвиняемый — это обвиняемый. Виновным на этой стадии он еще не стал, и говорить о нем в печати как о виновном нельзя. Вопрос о его виновности может решить только суд. А до этого выступать в газете, выдавая собственное, конечно достаточно обоснованное убеждение за некую уже совершенно доказанную достоверность, рискованно. Как рискованно журналисту, писателю черпать материал для выступления в печати из обвинительного заключения до полного окончания судебного разбирательства.

Чтобы понять лучше, о чем же идет речь, стоит посмотреть на дело не с общеправовой и общеэтической, а с элементарной житейской стороны. Вы живете в маленьком городе, возвращаетесь вечером с работы, останавливаете попутную машину и, усаживаясь, обнаруживаете с изумлением, что за рулем сидит человек, о котором авторитетные лица, люди, занимающие в вашем городе весьма серьезные, строгие посты, писали совершенно категорически в уважаемой вами газете как об убийце, чья вина бесспорно подтверждается неопровержимыми доказательствами.

Эта далекая от солидных юридических и нравственных категорий и формул житейская ситуация — вы в автомашине рядом с ускользнувшим загадочно от наказания героем материала «Преступник найден» — помогает лучше понять опасность подобных публикаций: вы начинаете думать о величайшей несправедливости, совершенной или по отношению к нему, когда его ославили, или по отношению к вам и в вашем лице к обществу, когда ему дали «выйти сухим из воды».

…В одном городе разыгралась трагедия, страшнее которой, по-моему, быть не может. Пятнадцатилетняя девочка покончила с собой, кинувшись под поезд. Она оставила записку, где говорила о ненависти к родителям, когда читаешь ее, к горлу подступает комок. Этот документ огромной эмоциональной силы, — документ потому, что он лег в основу обвинительного заключения, — был обнародован в статье журналиста, выступившего в местной газете за несколько недель до суда над родителями девочки, набожными, религиозными людьми, которые, как писала их погибшая дочь, заставляли ее ходить в церковь, отравляли ее жизнь религиозным дурманом.

Потом — тоже до суда — тот же журналист опубликовал обзор писем читателей, откликнувшихся на его первую статью. К началу судебного разбирательства страсти были накалены. Накаленность эта не могла не ощущаться в зале суда, она наложила отпечаток и на последующее развитие дела: адвокат, защищавший отца (мать отсутствовала — она сошла с ума), был исключен из коллегии адвокатов, в частности за то, что его речь вызвала аплодисменты. Но если бы не накаленность атмосферы судебного заседания, обусловленная в немалой степени двумя публикациями, будоражившими в течение месяцев город, который был как бы расколот на две части — защитников несчастных родителей и яростных обвинителей, — не было бы и аплодисментов защитнику в зале, тоже «разделенном» и «расколотом».

Местный журналист, бесспорно, поставил перед собой серьезную социальную цель — борьбу с религией. Но, видимо, он осуществил бы ее лучше, если бы не ударял с силой по сердцам и ранам до суда, а, дождавшись беспристрастного судебного разбирательства, выступил на его основе с системой доказательств, выдержавших испытание судебном исследовании, уточненных и обогащенных, выступил от имени ЗАКОНА. Но пафос его был растрачен в досудебных публикациях, и послесудебная, самая небольшая, под названием «Расплата», оказалась даже эмоционально самой бедной.

А теперь вернемся в салон госпожи Шерер.

На этот раз будет в нем дан концерт в трех отделениях. Роль досудебного конферансье добровольно избрал опытный, с хорошим именем литератор.

Очерк «Закулисная история» он начинает именно тем, что изъявляет желание сыграть данную роль:

«Если бы бывшего директора Тамбовской филармонии Павлову и недавнего художественного руководителя тамбовского ансамбля „Молодость“ Масленникова попросили вдвоем занять целый вечер на сцене, они бы составили концерт в трех отделениях.

Первое отделение: ловкая приписка в рабочих табелях артистов несуществующих выступлений.