Евгений Богат - Урок

От гражданина. Хочется подумать над этим, но я решаю: потом, не терпится познакомиться с содержанием папок. Читаю — и кажется, что это результат работы целых комиссий, изучавших терпеливо состояние алупкинского дворца-музея в сопоставлении с тем, каким он был до войны.

«Позволю себе перечислить Вам нужные, по-моему, меры:

1. Возвращение дворцу ценностей, бывших в его экспозициях.

2. Расширение экспозиционных площадей музея.

3. Укомплектация необходимым штатом создаваемого теперь отдела реставрации.

4. Восстановление итальянского парка».

Двенадцать страниц убористого машинописного текста, максимально конкретного, безупречно точного и целеустремленного — строки как стрелы, — двенадцать страниц делового текста, дышащего подлинной страстью.

А вот и ответы. Из Министерства культуры СССР:

«Благодарим Вас за дополнительные материалы по алупкинскому музею. Недавно на наш запрос Госстрой УССР сообщил, что алупкинский музей внесен в список памятников архитектуры УССР, подлежащих государственной охране. Ваши соображения об улучшении деятельности музея рассмотрены нашим министерством».

Второе письмо, тоже от Министерства культуры СССР, с перечнем конкретных мер, совпадающих с теми, что были в докладной записке Щеколдина. А вот ответ из Министерства культуры УССР:

«На Ваше письмо сообщаем, что создана комиссия…»

И пишут это не ведомству, не государственной организации, а частному лицу, ставропольскому пенсионеру, гражданину Щеколдину.

Частному лицу… Гражданину… А родственны ли эти понятия, можно ли ставить их рядом? Разве гражданин — частное лицо? А тот, кто чувствует себя частным лицом, — гражданин? Не пора ли вернуть утраченное гражданство этому великому, рожденному пафосом социальной борьбы и революции понятию? То леденящее, казенное, что в нем, увы, появилось, не имеет ничего общего с первоначальным, гордым, демократическим содержанием этого высокого имени «гражданин». Мне, возможно, возразят, что оно было высоким в античном мире, в революционной Франции, в кругу русских революционеров-демократов, а сейчас появилось более теплое и сердечное «товарищ». Я и сам люблю это обращение, но оно именно обращение и не обладает социальной емкостью «гражданина». «Товарищ» относится к «ты», а «гражданин» относится и к «я»… В сущности, удивительно, что, чувствуя величие гражданственности, мы начисто отрешаемся от него, когда говорим, думаем: гражданин. Разве первое не должно жить во втором? Любое слово многозначно, «гражданин» тоже. Но да не окажется потерянным самое коренное его значение: человек, ощущающий живое родство с общиной, с обществом, с государством, человек, испытывающий гражданские чувства. Было бы печально, если бы остальные, временные, формальные значения заслонили это — вековечное, неформальное. Письма Щеколдина государственным организациям и ответы на них — ответы, бесспорно, показывающие силу нашей демократии, — выявляют немеркнущую, нестареющую суть «гражданина».

А вот переписка с ведомством о состоянии алупкинского, ливадийского, симеизского парков, — улучшено их состояние, выделены дополнительные деньги. «Гражданину Щеколдину».

Ведомства — после самостоятельного исследования волнующих Щеколдина дел — полностью соглашаются с мерами, намеченными в его точных, обстоятельных письмах, и сообщают этим мерам силу авторитетных решений. Погружаясь в деловой архив Щеколдина, думаешь о том, что он — один! — выполняет работу, которой достало бы, пожалуй, для небольшой конторы с секретарем-машинисткой, курьером и кассиром, выдающим зарплату в положенные дни. Щеколдин делает ее потому, что в ней — смысл его жизни.

— Когда фашисты хотели львов великого итальянского мастера Бонани, это чудо из чудес из каррарского мрамора, забрать к себе в Германию, я чуть с ума не сошел от горя, я потерял голову, не отдавал, меня потащили в тюрьму, долго били, а я даже не чувствовал боли — думал о том, как больно будет им, если начнут их отламывать…

Львы и сегодня стоят в итальянском парке в Алупке, торжественно охраняют дворец. Однажды Щеколдин получил письмо — несколько фотографий, изображавших львов Бонани, оседланных захмелевшими экскурсантами. «Это же каррарский мрамор, — застонал он, — это же снег, чуть окрашенный солнцем…» И пошло из Ставрополя письмо. У львов поставили сторожа.

Заговорив о том, что сейчас волнует его особенно, — о воронцовской библиотеке, — Степан Григорьевич закрыл на миг ладонями лицо, и показалось, что руки его чудом до сих пор сохранили еле уловимый, упоительный, тончайший запах манускриптов, старой, как камни соборов, бумаги, вобравшей в себя навечно мысли, надежды тех, кто жил, искал истину до нас, и он наслаждается сейчас этим.