Евгений Богат - Урок

Затем, как и советовала мне Эмма Сазонова, я нашел журнал с более ранней публикацией этих стихов, там было четверостишие, которое отсутствовало в книге: «Он умер где-то вдалеке, больной, оболганный, в тоске. Но сколько там ни горести, а ни пятна на совести». Судя по печальным этим строкам, Римма Казакова полагала, что Щеколдина нет в живых, когда писала балладу. Так оно и было — узнал я уже потом — после выхода журнала с «Балладой о хранителе музея» Щеколдин (он находился тогда в Москве, искал исчезнувшую воронцовскую библиотеку) поехал к поэтессе, сообщить, что он не умер, «больной, оболганный, в тоске».

После «Елок зеленых» я раскрыл книги писателей, воевавших в Крыму, — Леонида Соболева и Ильи Вергасова. В них тоже говорилось о Щеколдине — о том, как он спасал в годы войны «мильярдный» дворец. Илья Вергасов был тогда начальником штаба партизанского объединения, а затем командиром партизанского района в Крыму. Это и сообщает особую документальную и нравственную ценность его свидетельствам. Он твердо удостоверяет, что после того, как в Алупку вошли наши войска, «командующий фронтом маршал Толбухин публично поблагодарил Щеколдина и его сотрудников за спасение уникального сооружения, ценных полотен выдающихся мастеров живописи». В книге этой — «Крымские тетради» (издание 1969 года, «Советский писатель») — Вергасов рассказывает о встречах со Щеколдиным в трагические дни, когда фашистские войска наступали, говорит он и о том, как доходили до партизан странные слухи о шефе-директоре Воронцовского музея, и только после войны, восстановив по рассказам очевидцев картину деятельности Щеколдина на этом посту, он понял истину о «замечательном человеке». Тем, кто хочет узнать подробнее, как удалось Щеколдину спасти дворец-музей, украшающий сегодня Алупку, стоит обратиться к книге Вергасова (Щеколдину посвящены в ней страницы 143–156).

Теперь, после ознакомления с литературой, рекомендованной мне по телефону Эммой Сазоновой, мне оставалось пойти в Большой Черкасский переулок и найти тот самый разборно-обменный фонд, где будто бы лежит, пылится бесценная библиотека Воронцовского музея.

Когда-то, до революции, во дворах этих были торговые склады, потом их заняли различные конторы. Дома стали похожи на обшарпанные чемоданы с обилием разномастных наклеек, на чемоданы, которые больше никто не возьмет в дорогу. Сегодня удивляет некоторый контраст между сохранившимся с тех пор обилием деловых вывесок и пустотой дворов, оживление вносят машины, подъезжающие к похоронному бюро. Разборно-обменный фонд и оказался как раз напротив этого учреждения.

Мне отворила пожилая сухощавая женщина с милым, интеллигентным, чуточку настороженным лицом. Узнав, что я зашел по поводу воронцовской библиотеки, она быстро назвала себя:

— Ветроградская Елена Всеволодовна. Щеколдин говорил тогда со мной, я письмо получила от него недавно из Ставрополя.

— Что вы думаете о Щеколдине?

— Замечательный человек, — ответила она твердо, и я понял, что женщина эта не станет лукавить, а честно и безбоязненно покажет мне редкостное сокровище, если оно действительно находится тут, в бывшем мануфактурном складе, сумрачном и тесном.

И она показала.

Мы остановились перед маршем лестницы, поднимающимся от пола к потолку. Когда-то, в купеческие времена, лестница эта, должно быть, вела на заветные антресоли, теперь же, обрезанная потолком, она была лестницей в никуда, и вот ее-то ступени и были уставлены доверху штабелями книг.

Они лежали, как живописные, различной величины камни, уложенные искуснейшим мастером, — ни тончайшего зазора, переплет к переплету. Были тут и фолианты, торжественные и большие, как старые мраморные плиты, и изящные, с ладонь, томики, и книги, похожие на поросшие мхом тысячелетние глыбы. И казалось, это каменеют в забвении века… Было очевидно, что отсюда не вытащили за десятилетия ни единой редкости, да и не вытащишь, не разрушив тяжкого монолита. Бабель назвал книги «могилами человеческого сердца», тут это определение утрачивало литературность, метафоричность, действительно, могила человеческого сердца.

— Вот… — сказала Елена Всеволодовна и повела меня в соседнее помещение. — Вот… — Я увидел такую же, от пола до потолка, живописную кладку. — И вот… — Мы пошли дальше. — Это уже русские, четыреста из них мы вернули в Алупку, не больше…

Потом она показала мне письмо из Ставрополя, от Щеколдина:

«Я был у Вас и разговаривал с Вами по поводу возвращения библиотеки Воронцова в алупкинский дворец-музей. В эти дни я искал библиотеку по всей Москве и наконец нашел ее, встретив Вас, для меня это было большой радостью. Сообщите мне, пожалуйста, и как только можно поскорее: