Софья Федорченко - Народ на войне

Ты только допусти господ — опять водку дадут. Плыви, мол, народ, по морю по винному от нашего от берега подальше.

Не обо всех так понимать нужно. Теперь каждый рад за свое постоять, никому не уступим.

Хуже не было холеры,

Как штабные кавалеры,

После революции

Так еще полютели

Начал я, братцы, страх будто терять. Ты не смотри, что у меня Георгий, в бою страх ненастоящий. А вот как, бывало, после бою оглядишься — начальства страшно. Всегда на нем тебе обида, словно яблочко спеет. Кто его знает, когда оно с ветки-то да на твою голову.

Как встали в ночи, все разом бежать, а от чего — не знаем. Прежде думалось: скажут, что когда надо,— брюхо там под пулю али спину на штык. А теперь начальству-то не до нас. Вот и бежишь, на себя-то не больно положишься без привычки.

Как немецкое начальство

Толстозадое

На российского солдата

Подосадовало

У него лицо чисто чертов ток, глаза линючие, а дело говорит. Все, говорит, нужно к своим рукам прибрать, с войны уйти, начальство снять, а везде свой брат. И никому образованному не верить. Так и жить.

Враг-то нашими жилами пообмотан, не доторкнешь Чужая жила крепкая одежда.

У нас баринок был, земский наш. Какими бы словами его назвать — не придумаю. В самые последние дни, почитай, в зубы бил. Думаю, прибьют его насмерть. Такую гадюку средь хорошей жизни пустить грех: ужалит.

А будет такое, что не по силам неученому. Вот тут и придумывай: самим не справиться, а ученым верить никак не след. Им наша-то свобода только в басенках родня.

Куда барин — туды и ты. Просто ни на минутку от него не отбивайся. Не доглядишь — нору пророет, вся твоя изба — да тебе же на голову.

Баре редко животное томили. Промеж барами да животными наш брат рабочий на оттяжке стоял.

Первое дело — сладко ел, мягко спал,— ему желчь нечем кипятить было.

Весь я у него в кулаке: сожмет — изо всего моего семейства кровь выточит.

Вот есть такие философы — велят душу попрятать, обидой не обижаться, самим с собой удовольствие получать. Эдак хорошего не дождаться. И от думок таких только что хилеют, вроде как самому без бабы любовью призаняться.

Здорового не жди. Нет, как кто тебе на голову — ты того по шее. Пусть философы терпят, им в тепле да холе всякое перетерпится.

Нас до теперешнего не философы довели, мы их и не видывали. Немец нас войною довел. Смерти повидали, и на жизнь поглядеть захотелось. Вот и вышло.

Эх, малина-ягода,

Лесная, душистая,

Не на час, а на годы,

Господ пообчистили

Мы-то дикие люди, а ты бы, господин, походил бы по-нашему, по-дикому, с нищеты, голенький, да душу-то свою господскую через наше дикое-то житье пропустил бы, не такие бы еще грабежи да убийства устроил.

Мы добрые, мы вон и тех не бьем, что по нашему телу живому, словно по мосточку, на веселые бережка хаживали.

А вот как с людоедами будет со всякими, неужели Страшного суда ждать. Думаю сами поразберем.

Не в такое, брат, поручик,

Теперь времячко живем,

Чтобы всякий белоручка

Изсосал солдат живьем

Порешили целой ротой

Офицеров на работы,

Чтоб не было опечатки,

Поскидайте-ка перчатки

Кто как, иной за скота, другой за цацу считал. А какие мы есть настоящие, то им не по глазам было. Теперь очки понадевали, да поздно.

Теперь по-иному надо. Это кто под ногами, тот и в пятку зубами. А коль на ноги стал — добреть стал. Теперь господ попригнули, их и побережемся, а нам с горы-то виднее.

Так-то мы мягчим, мягчим, как бы не промазать дело. Как враги стакнутся, по старой путине толкнутся — тут костей не соберешь.

Ишь ты, дитятко беспомощное. Борода лопатой, а ума кот наплакал. Недаром вас, таких-то, начальство всё от зубов очищало: что это, мол, за спеленыши со зубами,— да и хрясь.

Каземат Равелин [95] Имеется в виду Алексеевский равелин (часть Петропавловской крепости), служивший при царизме тюрьмой для революционеров

Большой был господин,

Была там прежде грязь.

Что ни голова, то орел да князь,

А теперь там чисто,

Сидят царски министры.

Уж и тот толк — переполоху большого понаделали, из перин вытрусили, косы да штучки разные пораскидали. С год сытая братия помнить будет, так и то дело.

Офицерик-лежебок

Стонет голубочком,

По камешкам без сапог,

В шелковых чулочках

Горды они больше амуницией. Теперь все эти погончики да бантики приотменятся, и они спеси поспустят. Кабы не об штучках всяких они пеклись, не так бы их легко свалили.

Как повели под арест генералов, здорово мне чего-то стыдно стало. Не то, что таких нежных поволокли, а то, что эдакую-то гниль мы по сю пору покоили.