Ельцина мы не успели снять на танке, мы это потом уже взяли из сиэнэновских кадров. В конце я записал «стенд ап», сказал, что, если нам дадут возможность, мы выйдем в эфир. На наших глазах творилась история. Люди строили баррикады, депутаты бросали листовки из окон Белого дома. Разговорился с людьми. Решение у всех одно: мы отсюда не уйдем, демократию будем защищать. А кто-то сказал: «Я с работы отпросился». С работы люди отпрашивались, чтобы на революцию пойти! Удивительное время было... Когда мы приехали в «Останкино», оставалось буквально минут 40 до эфира.
— Кто же разрешил давать в эфир такую крамолу?
— Зашел к первому заму Валентину Лазуткину: «Буду делать репортаж, что есть, то и дам». Он говорит: «Делай!» Смонтировал, большой получился — минуты на четыре, потому что я дал прямую речь Ельцина. Уже шел эфир, середина программы «Время», и Лазуткин звонит в монтажную: «Сереж, может быть, прямую речь не надо давать? Давай в пересказе, а то уже будет слишком». Помните, Ельцин там заклеймил ГКЧП, призвал к неповиновению.
Эфир прошел. Меня вызывают к главному редактору, у него в кабинете человек 50, полредакции. Телефоны буквально дымятся: вторая АТС, спецсвязь. Все звонят — Прокофьев, первый секретарь МГК КПСС, Дзасохов, из ГКЧП... Я стою и вижу, как меняется лицо у главного редактора — до полотна белого. Уже потом, когда немножко волна схлынула, Ольвар Какучая говорит: «Пиши срочно заявление об отпуске, тебя выгонять придется, но если ты в отпуске, то этого по закону делать нельзя». И потом — по громкой связи: «Срочно кассету мне на стол». Докладывают: нет кассеты в аппаратной. Как нет? Пропала. Позже ребята-видеоинженеры сознались, что они кассету спрятали от греха... Так для меня началась революция. А я стал не просто известным (всех ведущих программы «Время» и так узнавали), но и очень уважаемым человеком.
— Это вы как почувствовали?
— Очень просто. За бензином тогда выстраивались огромнейшие очереди. Подъезжаю к бензоколонке, а там, наверное, машин двести. Понимаю, что не успеваю на студию. И тут мужики очередь уступают. Говорят: «Молодец, Сергей, благодаря тебе мы узнали, куда нам идти девятнадцатого!»
— Вы с детства были любителем адреналина?
— А без этого в нашу профессию идти не стоит. Как и без критического осмысления мира.
Родился я в Калининграде в 1958 году. Первые детские впечатления — это руины, горы кирпича, разбитые дома, разрушенный кафедральный собор. При мне танками доламывали королевский замок, тросы накидывали в проемы окон и тянули. Обидно это было видеть — а ничего не поделаешь: политика! Отец тогда был председателем областного комитета по телевидению и радио, и я знал, какие он получал указивки из обкома. Главное в политике обкома тогда было искоренить в области все немецкое. Хорошо помню, у нас во дворе за забором стояли чугунные статуи. Чего там только не было! Самсон, раздирающий пасть льва, нимфы, женщины обнаженные — все ждало очереди на переплавку!
Я снял фильм «Операция «Бастион» о штурме Кенигсберга. Вообще так получилось, что у меня сформировался стереоскопический взгляд на многие события.
— Это как?
— Например, Кенигсберг мы знаем по учебникам. А я там родился, учился. Потом приехал туда во время президентской кампании в качестве пресс-секретаря Бориса Ельцина. А позже увидел город уже через объектив телекамеры, снимая фильм. Такая же история с Буденновском. Я был там и как пресс-секретарь, и как турист. Потом приехал снимать фильм о кровавой эпопее Басаева. Такая же история с Вангой. Я много читал про нее, потом прилетел с ней познакомиться. А потом снял фильм к столетию Ванги. Получается, был и участником событий, и их комментатором. Повезло!
А Кенигсберг... У этой земли трагическая судьба. Город всегда оказывался на пути войск, которые двигались либо на запад, либо на восток. Наполеон ли это, Гитлер ли, Сталин. А в 46-м году 120 тысяч населения погрузили в эшелоны и вывезли безо всяких разговоров. Остались единицы. Вот одну из оставшихся женщин я нашел и снял в своем фильме. Это Эльвира Зерока. Она дала душераздирающее интервью. Благодаря ей я во многом по-другому стал смотреть на историю войны. Потому что мы ее рассматривали только с одной стороны: убей немца, как писал Эренбург. И их убивали... А тут я увидел войну глазами мирной немки. Стало страшно. Не дай бог!..
Еще подростком я варился телевизионной каше — в доме всегда были журналисты, режиссеры. Отец смотрел передачи с блокнотом. Я как-то спросил: «Пап, чего ты все время записываешь?» Он говорит: «Ошибки отмечаю». Для меня это было откровение. Всегда казалось: все, что говорят с экрана, — это то, во что нужно верить, чему поклоняться и претворять в жизнь — ну как всем советским детям. А оказалось, что на ТВ бывают ошибки!
Читать дальше
