Юрий Черниченко - Хлеб

Завернул к ним, с удовольствием оглядываю будущие кабинеты. Уже мебель стали завозить: рижский письменный стол сгрузили, у порога стоит.

Вижу — Татьяна из школы идет. Машу, чтоб заглянула: хочу посоветоваться.

— Вон, Танек, кабинет председателя…

— Боже, какие хоромы! Руководи — не хочу.

— Слушай, стены хочу желтеньким, а занавески зеленые, как считаешь?

— Яичница с луком, — морщится она, — Надо что-нибудь поинтересней.

— Например?

Перед строением останавливается «Запорожец» — Литвинов со чады, как только вместились все! Рядом с ним — беременная жена.

— Что, уже? — подбегает к ним Татьяна. — Всей гурьбой маму провожать?

— С этим лучше раньше, — усмехается Гошка.

— Соображайте двойню, чтоб не мелочиться, — напутствую их.

— Не волнуйся, и баба Нюра, и я — присмотрим, — обещает роженице Татьяна.

Уехали.

— Витя, у меня давно сидит идея: отдай ты этот храм под больницу, — небрежно говорит Таня. — Хорошо будет, честное слово.

Я пока без злости показываю на лоб — относительно ее «шариков», конечно. Не обращает внимания.

— И красить ясно чем. И бабы зимой не будут в машинах рожать.

— Идите вы в район с такими идеями. У них фонды на это.

— Это в тебе Он говорит.

— Это я тебе говорю! — отчеканиваю, пресекая разговор. — И кончай, пожалуйста, богадельню, сыт!

Она совладала с обидой.

— Не опускайся, милый, — просит она, и давние, полузабытые нотки звучат в голосе моей учителки. — Пожалей, не опускайся.

Черта с два, догонять не стану! Началась затяжная осада.

К счастью, Сергей Нинкин отвлекает меня. Остановил грузовик с зерном, кричит:

— Виктор Григорьевич, опять сильной не приняли!

— Такую пшеницу? Ну, жулье, ну, канальи, я вас к Щеглову потащу…

Решительно иду к «газику». Кричат вдогонку:

— Стол-то заносить, или как?

— Заносить и ставить в кабинете, — нарочно громко, чтоб и она услышала.

Асфальтовая лента среди хлебов. Гоню к элеватору, сейчас во мне злости на сорок тысяч братьев.

«Волга» на обочине, возле нее голосует шофер.

— Слышь, друг, свечи лишней нету? — спрашивает меня шофер. Ба, рядом-то с ним Сизов!

Водитель ловит удачу, мы с Вадимом сидим на обочине, у самого хлеба.

— Надо осмыслить, что привело к этому, — говорит он.

— Ты все там же?

— Да, в облсовпрофе. Козлом отпущения. Главное — осмыслить, — повторил он. Видно, глагол этот ему нравился, в нем что-то оправдывающее и поднимающее его. — Все хочу завернуть к тебе за материалом — эффект безотвальной системы. Диссертация к концу.

— Остепеняешься…

— Пора прояснить, стоила ли игра свеч, а то разговоры всякие. Да ты не дуйся. Самое важное — чтоб не повторилось.

— А оно и не повторится.

Уже снова остер, целенаправлен. Уже и опасность есть, какою пугает других, и противник, с каким будто воюет. Одарен, тренирован, что и говорить.

Тем временем шофер добыл свечу, завел.

— Не забывай, — жмет руку, дружески глядя в глаза.

— Я тебя никогда не забуду.

Тронули почти разом — в противоположные стороны.

Октябрь 1966 г.

Дмитрий Степанович Скобелев — егерь. В его участок входят исток Волги и та череда Валдайских озер, что превращает болотный ручей в полноводную быструю речку. Он семнадцатого года рождения, ходьба по лесам и гребля держат его в великолепной спортивной форме. Длинен и легок, стрижка «под бокс» придает его голове юношеский вид. Отец трех дочерей; приемный сын уже служит во флоте. Дом Скобелева — в поселке Пено, на улице Рабочей, у самой воды. Познакомились мы лет пять назад.

Будучи в этих краях, я услыхал от районных газетчиков (тогда в Пено был райцентр), что лучше всех здешние поля знает один майор, бывший директор Пеновской МТС. Он оставил руководящую работу, заделался штатным охотником, выбил тут волков и рысей, но хозяйством интересуется, иногда заходит в райком отвести душу — поругаться. С ним побродить полезно, да только в день он отмахивает километров по пятьдесят, недаром прозвище ему — Лось…

Скобелев стал брать меня в свои обходы. Сначала чернотропом, потом по легкому снежку мы с двумя его лайками, старой Тайгой и глуповатым недорослем Кучумом, исходили пеновскую округу — мелкие, в ядрах валунов поля, невыкошенные лесные поляны с сухой медуницей и первой порослью олешника, устланные салатовым «сочным» мхом ельники, деревеньки, где все молодое-крепкое «изнетилось».