Пугают иероглифы-кузнечики, горохом сыплющиеся из книги: «Никому ничего объяснить невозможно. / Все — другие. Даром, что так похожи». Холодит до мурашек «малютка-смерть», что изначально живет и растет в каждом человеке. Тоскует душа, вынужденная живописать «подробности железныя», а то и вовсе сбегающая из тела, но узнавшая, что и «там» ничуть не лучше. Ключевое стихотворение здесь — «Перекресток». «Двойного зренья фокус точный» позволяет автору не только ощущать себя на перекрестке двух миров, но видеть их «сдвоенное чудо». У Ермаковой миры пересекаются, ей видны одновременно «и горний ток и дольний рев», однако в отличие от пушкинского пророка у автора своя позиция — вовсе не «глаголом жечь». Но какая? В итоговом стихотворении улетают по воздуху люди — как журавлиный клин. «И чтоб уцелело вернулось осталось / Давай их любить». Это первый шаг к тому, чтобы собрать разрозненные части.
Вторая глава — «Любовь и другие» (мотив «все — другие» уже появлялся в первой главе — книга прошита насквозь несколькими красными нитями). Сначала мифологический Эрос браво всаживает Танатосустрелу под лопатку. Смерть побеждена? Но… любовь оборачивается то избитой беременной Любой, которой только и остается «держать лицо» среди невыносимостей жизни, то неким человеком, про которого не поймешь — «Божий промысел или хлам Божий», то бабой Ганей, свихнувшейся от потери любимого кота, то плачущей над тазом варенья тульской гейшей Таней… Маркиз де Сад подвязывает розы в тюремном саду. Приплясывает бомжонокс кукурузным початком в зубах — этот слышит музыку даже в канаве, где приходится ночевать. И в качестве страшного фона — «в постоянном поиске урчат темноты зубчатые колеса»… Эрос слаб, Танатоснепобедим, любовь никого не спасает, потому что она просто ни у кого не получается. Никто не умеет любить. Тьма кромешная. Отчаявшаяся героиня умоляет стучащий в окно дождь: «я ведь тоже вода, забери ты меня отсюда». И тогда, согласно структуре сказочного сюжета, волшебный помощник разбивает стекло, унося героиню «в самый полный Свет», где ее ждут все живые, — на «ту сторону», в царство мертвых, символом которого в книге является вода.
Третья глава так и называется — «Волна». Это волна, которая смыла всех. Здесь много разноплановых образов: взрыв на кольцевой станции метро, общий хор мертвых и живых (влиться в него лирической героине удается далеко не сразу), а еще святки, когда вспоминаются ушедшие любимые люди: «Столько любовивашей во мне, родные».Видения давно ушедшего детства, где бабушка рассекает «в небесах замерзшее молоко», и мальчики в глазах не кровавые, а солнечные. В этой же главе посвящения ушедшим друзьям — Александру Башлачевуи Татьяне Бек. И пронзительное стихотворение о травах и ветре, который «делит по ним идущих на правых и правых, делит лежащих под ними на атомы рая». Кажется, героиня уже спустилась на самое дно Аида:
Всем-всем-всем
чего-нибудь не хватает
легионы локтей
и ртов и глаз
сводный хор
фрагментов людей
распевает
что история человечества
не удалась
И тогда она обращается к Господу с просьбой сделать из нее
Своего человека
хоть одного
целого веселого летнего человека
кому
не надо ничего
(
«Фонарики» )
Это поворотный момент — именно эти слова срабатывают, как заклинание. Не просить ничего — и тогда испытание пройдено, трансформация совершилась, можно возвращаться. « Продираешьглаза — ну и ночка была». Здесь очень к месту появляется мотив воды мертвой и живой. Героиня умирала, прошла через тот свет и вернулась в белый день, к этому свету. И вернулась не просто так, а с найденной на той стороне потерей: «А говорил: никто никого не любит», то есть обогащенная новым пониманием или в и дением происходящего.
Четвертая глава — « Световорот». Любимый ермаковскийобраз, нарастание темы света с многочисленными вариациями. Но начинается здесь все неожиданно. Катится по свету голова — оторванная, но живая — «лишь бы не заплывала телом опять душа». Цитата, отсылающая к Гоголю, слишком афористична для столь фантасмагорического стихотворения, но — маркер. Дальше — свет, свободно текущий сквозь щели, сквозь щемящие подробности жизни: «Световой завой. 58-й. Подмосковье / Миф как миф. Прочти его еще раз». Больничный лифт на небо — и привет от М. Кузмина («Я всегда была счастливее всех в Египте»). Египетский бог Тот — луч, распоровший тьму, сотворивший письменность и культуру. Сахалин — трудный подъем на скрипучей канатке, чтобы увидеть океан с самой верхней точки. Световоротна Русском острове. И завершение — над головой легкий веселящий дух крутит огненную восьмерку. «Что б там ни было впереди / Не печалься — лети».
Читать дальше