Хантер Томпсон - Царство страха

Уже светало, когда я поехал назад. Кометы больше не сталкивались, и на 15 километров окрест не слышно ни звука, кроме Лайла Ловетта в моем радио да воя койотов. Управляясь со стеклянной гашишной трубкой, я рулил коленями.

По прибытии домой я зарядил свой «смит-и-вессон» 45-го калибра, выстрелил пару разиков в стоящую во дворе пивную бочку, зашел обратно в дом и начал судорожно писать в записной книжке… Ну что тут такого, подумал я. Воскресным утром все пишут любовные письма. Это естественная форма религиозности, самое высшее искусство. В иные дни я в нем очень силен.

Я чувствовал, что сегодня как раз один из таких дней. Да, сейчас же за перо. В эту секунду зазвонил телефон, я сорвал трубку, но на другом конце провода молчали. Я оперся об камин и застонал, но тут телефон вновь зазвонил. Я снял трубку – опять ничего не слышно. «Господи! – подумал я. – Кто-то со мной нехорошо шутит…» Мне нужна музыка, нужен был ритм. Так хотелось покоя, что я поставил «Дух в Облаках» Нормана Гринбаума и врубил звук на полную катушку.

Дописывая письмо, я прослушал эту песню три или четыре раза. Мое сердце Мчалось вскачь, а во дворе кричали павлины. Было воскресенье, и я молился по-своему. Совсем не надо сходить с ума в День Господа.

Например, моя бабушка никогда не сходила с ума, когда мы приходили к ней в гости по воскресеньям. Она всегда закармливала нас пирожками, поила чаем и всегда улыбалась. Она жила в Вест-Энде Луисвиля, там, где на Огайо стоит плотина. Вспоминаю узкую бетонную дорожку, ведущую к ее дому, и большую серую машину, припаркованную в гараже за домом. Эта дорожка состояла из двух бетонных полос с островком травы между ними. Она вела от дома через густые розовые кусты к какой-то хибарке, напоминающей заброшенную хижину. Хижина действительно была заброшена. Никто никогда не заходил в этот дворик, никто не ездил на большой серой машине. Она никогда не двигалась с места. В траве не виднелись следы от колес.

Я помню, что это был седан модели «ЛаСалль», красивенький, с восьмицилиндровым двигателем, вероятно, модель 1939 года. Нам никогда не удавалось завести машину, потому что батарея полностью разрядилась, а бензин тогда был в цене. Шла война. Чтобы купить пять галлонов бензина, требовались особые талоны, которых было очень мало. Люди бережно хранили и дорожили ими, но никто не жаловался, потому что мы воевали с Нацистами и бензин требовался нашим танкам, которые воевали в Нормандии.

Вспоминая то время, теперь я хорошо понимаю, зачем мы ездили по воскресеньям в Вест-Энд к бабушке – вытянуть из нее талоны на бензин на «ЛаСалль». Старой леди вроде нашей бабушки бензин не требовался. Но ее машину зарегистрировали, и она каждый месяц получала талоны на бензин.

Ну и что в этом плохого? Я поступил бы так же, если бы моя мама получала бензин, а я – нет. Любой из нас поступил бы так. Это не что иное, как закон Спроса и Предложения. А мы все-таки живем в последний отвратительный год Американского Столетия, и люди становятся все более нервными. Куркулям, припрятывающим добро, теперь нечего стыдиться, они что-то бормочут о пресловутой «ошибке 2000» и массово скупают консервы из тушеного мяса от фирмы «Динти Моор». Я лично запасаюсь пулями, складирую многие тысячи пуль. Пули всегда будут в цене, особенно когда погаснет свет, отключат телефоны, а у ваших соседей подходят к концу продовольственные запасы. Вот тогда-то и выяснится, кто ваш друг, а кто нет. Даже близкие члены семьи предадут вас. После 2000 года единственными настоящими друзьями будут мертвецы.

Я уважал Уильяма Берроуза, потому что он оказался первым белым человеком, которого в то время повязали с марихуаной. Уильям – это Человек. Он стал жертвой нелегальной полицейской облавы у себя дома по адресу Вагнер-стрит, 509 в Старом Алжире, бедном пригороде Нью-Орлеана, расположенном на противоположном берегу Миссисипи, где он поселился с намерением пострелять вволю и покурить марихуану.

Уильям глупостями не занимался. Он был серьезным парнем. Если Сделка не выгорала, то появлялся Уильям, с пистолетом. Вот так! БУМ! Отойди-ка назад. Я – закон. Он стал моим героем задолго до того, как я впервые узнал о нем.

Но он Не был первым белым человеком, которого привлекли за травку. Нет. Первым был актер Роберт Митчум, которого арестовали за три месяца до этого в Малибу, на пороге его «малины» у пляжа, арестовали за хранение марихуаны и по подозрению в развращении малолетней девочки. В 1948 году. Я помню его фотографии: Митчум стоит в майке и орет на копов, а на заднем плане видны накатывающиеся на берег морские волны и сгибающиеся от ветра пальмы.