Лев Копелев - Хранить вечно

Невысокий, сутуловатый, с круглым, очень моложавым лицом, тихим голосом, вежливый без заискивания, исполнительный, спокойный, в минуты откровенности, говоря о жене и дочери, он бывал наивно и как-то беспомощно сентиментален. Иногда прорывались у него нотки, звучавшие фальшивой патетикой: я знаю, что в новой Германии для меня не будет места, разве что в тюрьме, но я буду делать все, что необходимо, для этой новой Германии, для счастья моих детей…

На заседании партгруппы отдела Забаштанский сказал, что считает осведомленность Ганса Р. и Дитера опасной, вредной и хочет услышать мнения всех товарищей. Мулин, разумеется, сразу же задекламировал о нашей ответственности перед армией, родиной, и, глядя на меня, упомянул о некоторых работниках, которые так увлекаются общением с фрицами, что у них притупляется партийное чутье, слабеет революционная бдительность. Что-то в том же духе, но косноязычно, путаясь, прокулдыкал наш новый парторг Клюев, путаясь в бесчисленных «так сказать», «значит», «конечно», «вообще». Нина Михайловна, испуганно и зло тараща глаза, захлебываясь от патриотического волнения, вспомнила о еще каких-то признаках подозрительности этих, «так называемых антифашистов». Когда я поднял руку, Мулин внятно прошептал: «Слово предоставляется адвокату». Но я чувствовал себя тогда проницательным, здраво оценивающим обстановку хитрецом и сказал, что, пожалуй, не может быть разногласий по такому вопросу — сейчас, накануне наступления, нежелательно пребывание на фронте немцев, пусть даже антифашистов, которые слишком хорошо осведомлены о том, что не должно быть известно не только что противнику, но и нашим людям, не причастным к данным боевым участкам. Поэтому предлагаю откомандировать Дитера и Ганса Р. в распоряжение Москвы, попросить взамен других антифашистов и содержать их у нас в таких условиях, чтоб они, ни на миг не чувствуя недоверия, в то же время не могли бы узнавать ничего такого, чего им знать не нужно.

Спор не состоялся. А на следующий день Дитера и Ганса Р. отправили в тыл, и Забаштанский, словно между делом, показал мне «сопроводиловку» — там за его подписью черным по белому значилось: «Есть основания предполагать, что занимались сбором шпионских данных».

Тут уж я забыл про выдержку и дипломатию. Это была не просто злая ложь — такая бумажка грозила смертью. Я сказал Забаштанскому, что он не имеет никаких оснований для таких обвинений, что это гнусность, а не бдительность, что он должен указывать только на факты, на то, что они слишком много знают, и объяснить, что считает такую осведомленность в условиях фронта недопустимой и поэтому откомандировывает их. Если же он будет настаивать и отправит эту клеветническую бумажку, то я считаю своим долгом коммуниста дезавуировать его и напишу рапорты Мануильскому, Бурцеву и письмо Байнерту в Национальный комитет «Свободная Германия». Эти угрозы подействовали, он не стал ссориться, уступил неожиданно быстро и мне же поручил составить новую «сопроводиловку». На всякий случай я все же дал Дитеру отдельно личные письма к Ваинерту и Юре Маслову, в которых подробно рассказал о том, как хорошо и смело вел себя Дитер в трудных условиях, как добросовестно работали он и Ганс Р.

Прошло больше месяца. Забаштанский ездил на всеармейское совещание в Москву, вернулся в очень хорошем настроении. У меня с ним в то время отношения были только служебные. О разрыве, который произошел из-за Любы — дальше расскажу о нем подробнее, — я никому не говорил, старался поменьше бывать в отделе. При встречах он был спокойно-приветлив, даже предупредителен — олицетворение великодушия и партийной принципиальности.

На первом совещании отдела после его приезда он подробно говорил о том, что мы в Главпуре на хорошем счету, что там хвалят наши листовки, и потом, как бы вскользь, упомянул: «Да, отметили также нашу бдительность… Дитер арестован как шпион, а Ганса Р. пока не изобличили, но выгнали из Национального комитета и отправили в штрафной лагерь…»

Возгласы Нины и Мулина… бормотанье… Смотрят на меня. Я уверен, что он врет. Но как сказать об этом сейчас? Молчу. Кто-то спрашивает:

— Это что ж, у нас на фронте выяснилось?

Забаштанский отвечал многозначительно и туманно. Мол, не все еще известно. Мы, хотя и не совсем были шляпами, вовремя их откомандировали, но все же имело место притупление.

Прошло несколько недель. Приехал к нам из Главпура начальник 7-го управления генерал-майор Бурцев [5] Забаштанский явно не хотел, чтобы я попадался на глаза генералу. Пытливо поглядывая, спрашивал: «Вы уже беседовали с генералом?» Но я тоже избегал встречи с высоким начальством потому, что не хотел доверительных разговоров, не хотел ни хвалить, ни бранить Забаштаиского и всего менее хотел возбуждать его подозрения, что «действую за спиной». Поэтому я отвечал безоговорочно правдиво: — Он меня не вызывал, а я не просил о приеме. У меня к нему вопросов нет. За две недели пребывания у нас генерал Бурцев встречался только с главным начальством из Политуправления и, конечно, с Забаштанским и с Мулиным. Все остальное время он беспробудно пил и по вечерам охотился на «виллисе» с особо яркими фарами на зайцев. (Зайцы шалели от света и их расстреливали из автоматов.) В декабре 1943-го в санатории «Архангельское» он угощал меня коньяком и отечески уговаривал перейти к нему в Политуправление. — Я бы мог вас просто перевести приказом. Но я знаю вашего брата, насильно работать не умеете, хочу, чтобы сами поняли, где вы нужнее… А летом 1946-го, отвечая на запрос следователя, Бурцев писал обо мне: «Всегда был недисциплинирован, морально неустойчив и везде считался оппозиционером». . От его адъютанта я узнал, что все, рассказанное Забаштанским, чистая брехня.