Федор Раззаков - Страсть

Развод с женой, с которой прожил 17 лет, Козаков воспринял без особого драматизма. Более того, спустя всего несколько месяцев после ее отъезда в компании общих знакомых он познакомился с 31-летней Анной Ямпольской, которая вскоре стала его четвертой женой. Анна в те годы была не свободна и должна была отправиться к мужу, который ждал ее в Германии. Но встреча с Козаковым перевернула все ее планы. В 1989 году у них родился мальчик, которого счастливые родители назвали Мишей.

Вспоминает Анна Ямпольская: «Козаков действительно принадлежит к тому редкому типу мужчин, которые обязательно женятся на своей возлюбленной. И не представляют брака без детей. Так что наш старший – Миша – был произведен на свет не только с общего согласия, но и по настоянию Михаила-старшего. «Без ребенка нормальной семьи не будет», – заявил он тогда».

В 1990 году Козаков снял на телевидении очередную картину «Тень, или Может быть, все обойдется», которая стала для него семейной экранизацией: в фильме снялся он сам, его молодая супруга (она тогда училась в ГИТИСе на заочном отделении) и его годовалый сын. «Тень» оказалась последней постановкой Козакова перед его отъездом в Израиль.

Козаков покинул родину в июне 1991 года. Почему? Сам он позднее объяснил этот отъезд следующими причинами: «Перестройка, новая жизнь застала меня врасплох. Я понимал: все изменилось, работать надо по-другому. А как по-другому, я не знал. Последние годы в России много работал на телевидении. Делал передачи по Фридриху Дюрренматту, по Артуру Миллеру, но чувствовал, что сейчас телевидению это больше не нужно. А вестерны, вообще коммерческое кино, я не снимал. Не потому, что не хотел, а потому, что не умел. Не мое это дело. Создалась какая-то тупиковая ситуация, появилось чувство безысходности, ненужности. Я нашел спонсора, он дал мне миллион (это тогда!) рублей, и я снял «Тень» Евгения Шварца. Получил 15 тысяч, вставил зубы. Что дальше? Раньше я знал точно: 250 рублей в театре, еще 250 в среднем – за кино, ТВ, концерты. А теперь я не мог знать точно, как будет завтра, послезавтра… Родился Мишка. Коробка памперсов стоила 25 долларов. Где их взять?

Антисемитизм? Да, тоже было, конечно. Но не столько по отношению ко мне, тут я больше о Мишке думал… Все это создавало ощущение какого-то развала… И еще – само понятие «заграница». Мне хотелось пожить за границей. Чтобы выезжать из России, надо было стать своим в некой «стае выездных». А я не хотел быть в этой «стае»…

Бог мудрее нас: ты думаешь, что ты совершаешь поступок, а его совершают за тебя другие. Одно дело читать про эмиграцию у Бунина, Цветаевой, Набокова, Довлатова, а другое – самому все это пройти. Да, в других условиях, по другим причинам. Если бы я этого не прошел, живя в России, я бы все представлял иначе.

Я бы себе говорил: вот я сижу, работы не слишком много, кино затухает, художественное телевидение практически закончилось, концертов нет, а в это время в Израиле мои товарищи в театре «Гешер» (что в переводе значит «Мост») успешно играют, они попробовали, что такое другая жизнь, а я так и не решился. Зная свой самоедский характер, могу сказать точно: я бы себя сгрыз. Мне нужно было все попробовать самому. Надо было узнать, что такое в 57 лет начать учить иврит, что такое играть на чужом языке, что такое суметь на нем преподавать в театральном институте, и многое другое…»

Отъезд Козакова многие его коллеги восприняли неоднозначно. Некоторые – с пониманием, другие (таких оказалось большинство) – с раздражением и злостью. По их мнению выходило, что Козаков чуть ли не предал родину в самый ответственный момент – покинул страну накануне революционных событий (два месяца спустя в Москве чуть было не пришел к власти ГКЧП). К примеру, Виктор Мережко, отсняв эпизод отъезда Козакова с семьей на вокзале, вставил в него комментарий Владимира Познера, который публично осудил Козакова. В те дни в средствах массовой информации были и другие нелицеприятные выступления коллег уехавшего актера. Чуть позже Козаков напишет: «Это заставило меня крепко задуматься: что же у нас за страна такая, если люди одной профессии, одного круга интересов, которым все доподлинно известно – и про положение дел с кино, и про зыбкость существования в театре почти каждого из нас (и моего, в частности), и про то, что не от хорошей жизни я бежал и тем паче не на легкие хлеба себя обрек, могут – ничтоже сумняшеся – такие передачи вслед уехавшему сделать или в таковых участвовать, зная, что уже и ответить публично не могу? Если свои на такое идут, так чего ждать от чужих?..»