Софья Пророкова - Репин

Есть блистательный портрет Веры Васильевны Веревкиной, талантливой ученицы Репина, которой он в свое время был очень увлечен. Художница позировала в годы зрелости, когда она приехала в гости в «Пенаты». Ей было тогда уже более сорока лет. Но художник сумел перенести на холст свое былое отношение к ней, тогда совсем молодой, принесшей в его мастерскую дыхание несомненного таланта и покоряющей силы молодости.

Та же В. В. Веревкина изображена и на рисунке, который в Третьяковской галерее называется «Портретом неизвестной». Он остался нерасшифрованным только из-за ошибочной датировки.

Репин познакомился с Верой Васильевной в 1893 году, тогда же и сделал этот прелестный рисунок. Несомненно, что Веревкина послужила Репину вдохновляющей моделью еще когда была его ученицей. Для того чтобы убедиться в этом, стоит только сличить более поздний живописный портрет В. В. Веревкиной с этим легким, на редкость обаятельным изображением задумчивой девушки.

И, наконец, есть еще один портрет, дорогой самому художнику и висевший в его столовой в «Пенатах» — портрет Е. Н. Званцевой, прекрасный образ девушки, которую Репин любил долго, со всеми страданиями уходящей молодости, любил мучительно. Один только этот портрет мог бы служить опровержением той мысли, что Репину не удавались женские образы.

В. В. Веревкина написала воспоминания о Репине. В них раскрывается облик художника, беззаветно преданного искусству, умевшего передавать эту одержимость и своим ученикам. Веревкина жила за границей, свои воспоминания переслала К. И. Чуковскому только через пять лет после смерти художника. Очень ценно ее мнение о личной жизни Репина, которую она могла наблюдать на протяжении многих лет.

В 1903 году В. В. Веревкина была в гостях у Репина в Петербурге. Она писала в своих воспоминаниях:

«Из мастерской мы спустились вниз, в квартиру, где жила семья Ильи Ефимовича. В семье была прежняя сутолока милой молодежи — сверстников детей Репиных, и там же молчаливо присутствовала его жена, Вера Алексеевна.

Я мало знала эту, вероятно, много страдавшую женщину.

Не распущенностью были всегда искренние, большею частью короткие увлечения Ильи Ефимовича; тот же динамизм, насыщавший его творчество, владел и его личными переживаниями, и спокойная сытость и довольство собой, своим обедом и женой были с ним несовместимы. Прекрасный отец, нежно ласкавший свою младшую смуглянку Таню, радостно следивший за дарованием сына Юрия, ценивший энергию Нади и баловавший свою любимицу Веру, — он не мог быть примерным семьянином.

Мне было глубоко жаль его жену — блеклую, какими бывают растения и женщины, оставленные в тени. Но моя старая привязанность к виновнику этой тени брала верх, и слухи о том, что Илья Ефимович освобождается от ряда неблагоприятных для его работы условий и будет в Финляндии не один, давала надежду на новый подъем его творчества».

В обширном репинском архиве не сохранились письма от жены. Возможно, их уничтожила дочь, поспешно бежавшая из «Пенат» в 1939 году в дни наступления советской армии на финском фронте. Но их не могло не быть.

Увлекаясь сам, Репин не переставал ревновать свою жену. Особенно невоздержанно он поступил с молодым Перовым, сыном знаменитого художника, которому в приступе ревности отказал от дома.

Примечательно письмо В. Серова к художнику Остроухову. Серов прожил в семье Репиных долгие годы и был посвящен в их личную драму. После короткого романа Веры Алексеевны с Перовым Серов резко изменил к ней свое отношение. Вот как он об этом рассказывает:

«Что же мне тебе сообщить о здешних художественных кружках. У Репина последние раза была довольно-таки разнокалиберная публика, даже слишком, больше литераторы… Мы с мамой, вот тебе все наперечет, кроме хозяина Ильи Ефимовича, разливающего чай, девочки, которые, собственно, как взрослые, могли бы этим заняться, но они пренебрегают решительно всем, что исходит от отца, чем огорчают его несказанно. Ему очень грустно и тяжело. Сомневаюсь, чтоб ему доставляли удовольствие эти сборища по средам, на которых порядком скучновато. Жалко его, — одинокий он — девочки его мне все больше и больше не нравятся. Веру Алексеевну видел у Елизаветы Григорьевны, еще с тех пор не видал, и желания видеть ее нет ни малейшего. Я ее любил раньше и сокрушался об ней, но за последнее время перестал… Нет во мне к ней ни симпатии, ни уважения».

Суровые эти слова сказаны 25 декабря 1888 года.