Всё, всё мое, что есть и прежде было,
В мечтах и снах нет времени оков;
Блаженных грез душа не поделила
Нет старческих и юношеских снов.
И еще общее та же мысль звучит в стихах
Покуда на груди земной
Хотя с трудом дышать я буду,
Весь трепет жизни молодой
Мне будет внятен отовсюду.
(«Еще люблю, еще томлюсь…»)
Е. В. Ермилова тонко замечает о старческих любовных стихах Фета «…это все то же чувство влюбленности в жизнь, в ее вечную красоту, осознаваемую поэтом на исходе лет с еще большей остротой».
В сущности то же сказал сам Фет
Только встречу улыбку твою
Или взгляд уловлю твой отрадный, —
Не тебе песнь любви я ною,
А твоей красоте ненаглядной.
Ряд примеров необычайных для поэзии того времени метафорических ходов, связанных с любовной темой, приведен выше. Вот еще одно стихотворение, тему которого можно было бы — в грубом, конечно, приближении — обозначить так одна ты видишь свет в моей душе.
Качаяся, звезды мигали лучами
На темных зыбях Средиземного моря,
А мы любовались с тобою огнями,
Что мчались под нами, с небесными споря.
В каком-то забвеньи, немом и целебном,
Смотрел я в тот блеск, отдаваяся неге;
Казалось, рулем управляя волшебным,
Глубоко ты грудь мне взрезаешь в побеге.
И там, в глубине, молодая царица,
Бегут пред тобой светоносные пятна,
И этих несметных огней вереница
Одной лишь тебе и видна, и понятна.
Даже для ближайших к Фету поэтов стихотворение оказалось темным. Полонский, процитировав строки 7–8, пишет «Кто это? — Если женщина, то ведь она с тобой и любуется морем! Какой же это „побег"? — Какие надо усилия, чтоб догадаться, что ты страсть, внушаемую тебе женщиной, сравниваешь с кораблем, бегущим по морю. Да если и догадаешься насколько верны такие архивосточные сравнения? И там в глубине…" — Да тут целых три глубины глубина неба, глубина моря — и глубина твоей души — я полагаю, что ты тут говоришь о глубине души твоей. Но полагать или догадываться мало. Кто не догадается, тот ничего не поймет». Полонский убеждает Фета «усовершенствовать» стихотворение, «если не для понимания толпы, то хоть для понимания наиболее эстетически развитых читателей». К. Р. понял «светоносные пятна» как отражение звезд в воде и советовал Фету заменить прилагательное «Средиземное» каким-нибудь нарицательным. Но оказалось, что и К. Р. не понял образа. «Знакомый по плаванию только с Балтийским, Черным и Средиземным морями, — отвечал ему Фет, — я не знаю, есть ли в других морях, кроме Средиземного, то фосфорическое подводное освещение, на котором основано мое стихотворение. Я совершенно согласен признать необузданно смелым отождествление собственной груди с морем, взрезаемым килем корабля, но это сравнение так животрепещуще передает то, что мне хотелось сказать, что я готов за него подвергнуться самым беспощадным упрекам».
Эволюцию Фета от импрессионистически окрашенных изображений к созданию символов удобно проследить на одной из любимых тем Фета — теме прихода весны. В 40-е годы приход весны рисуется в основном распространением на природу весенних чувств лирика
В новых листьях куст сирени
Явно рад веселью дня.
Вешней лени, тонкой лени
Члены полны у меня.
(«Весна на юге»)
В 50-е годы приход весны показывается обычно бором примет, как в уже цитированном стихотворении «Еще весны душистой нега…» или в стихотворении «Опять незримые усилья…»
…Уж солнце черными кругами
В лесу деревья обвело.
Заря сквозит оттенком алым.
Подернут блеском небывалым
Покрытый снегом косогор…
и т. д.
В 60-е годы, в связи с философским углублением темы, подход к ней снова меняется. Фет опять уходит от детализированных описаний, усиливает персонификацию явлений природы, но это персонификация более обобщенная, чем раньше персонажем предстает уже не куст сирени, а сама весна; конкретные проявления весны заменяются ее символическими атрибутами
Я ждал. Невестою-царицей
Опять на землю ты сошла.
И утро блещет багряницей,
И всё ты воздаешь сторицей,
Что осень скудная взяла.
Ты пронеслась, ты победила,
О тайнах шепчет божество,
Цветет недавняя могила,
И бессознательная сила
Свое ликует торжество.
Читать дальше