Оззи Осборн - Я — Оззи

Шарон сделали операцию 3 июля 2002 года. Когда удалили раковую опухоль, врач сказал, что наступит полное выздоровление. Пока они ещё ковырялись с опухолью, взяли на анализ пробы лимфатических узлов. Через несколько дней из лаборатории пришло известие о том, что рак распространился на лимфоузлы. То есть, самое худшее вовсе не миновало, даже наоборот. Тогда я не знал ещё, что шансы выжить у Шарон оценивались в тридцать три процента. Я знал, что впереди у неё месяцы кошмарной химиотерапии.

Это были самые мрачные, болезненные, невыносимые, пересранные дни в моей жизни. Даже представить себе не мог, как всё это переживала Шарон. Практически сразу у неё начали выпадать волосы, она должна была носить парики. И каждый раз, когда её пичкали химией, она возвращалась домой обезвоженная, потому что ее постоянно рвало и сильно трясло. Всё происходило так: первый день после больницы она была одурманена, на второй день — практически без сознания, а на третий — начались приступы. И они становились всё хуже.

Однажды я пошел поужинать с детьми, а когда вернулся, Шарон выглядела так плохо, как никогда прежде. Вместо одного приступа, у неё следовал один за другим. Херово дело. Ждать скорую было бессмысленно, поэтому я лечу в Форт Апачи и кричу типам из MTV:

— Подгоняйте сюда один из ваших грузовиков! Нужно отвезти Шарон в больницу, немедленно! Если будем ждать скорую — будет поздно.

Потом бегу в спальню, вытаскиваю Шарон из постели, выношу её по ступенькам и выбегаю во двор. Грузовик уже стоит возле дома. Два парня из съемочной команды заскакивают вперед, а я с Шарон сажусь сзади. Мы привязали её к носилкам, но она подскакивала на этой херовине так, что офигеть можно. Это было невероятно, как будто сцена из фильма «Изгоняющий дьявола». Казалось, она парила в воздухе, такие сильные были конвульсии. Когда мы приехали в больницу (домчались за три минуты), повсюду носились с криками медсестры. Это было ужасно, трудно себе представить более кошмарную обстановку.

После этого случая с нами на Доэни Роуд постоянно находилась бригада медсестер, так как я переживал, чтобы с Шарон снова не произошло нечто подобное. А еще поручил своему агенту позвонить Робину Вильямсу, попросить его посетить нас и развеселить Шарон. Я всегда считал, что рассмешить больного — лучшее лекарство для него. А после того, как увидел фильм «Целитель Адамс», пришел к выводу, что Робин думает так же. Он появился в нашем доме, когда я аккурат находился в студии и, видимо, Шарон до вечера заливалась смехом. До сих пор считаю, что это был самый лучший подарок в жизни, который я сделал жене и бесконечно благодарен за это Робину. Сказать «спасибо» — это слишком мало. Этот парень просто удивительный человек. Но, несмотря на комедийное представление Робина, у Шарон в тот вечер случился очередной приступ и её забрали в больницу.

Когда Шарон лежала в больнице, я страшно паниковал. «Заразится там и умрет — думал я. — Достаточно одного шального микроба». Сначала заставил детей носить в её присутствии медицинские маски и перчатки. Однако дети таскали с собой собак, чем доводили меня до бешенства. На самом деле, Минни, собака Шарон, не отходила от неё во время химиотерапии ни на шаг. Ни разу не видел, чтобы за это время Минни кушала или писала. Под конец терапии она была такая же обезвоженная, как и её хозяйка. Однажды прихожу в больницу, а они там обе лежат рядышком, подключенные к одинаковым капельницам. Минни была для Шарон ангелом-хранителем. А вот меня псина не жаловала. Вообще не любила мужчин, терпеть их не могла. Еле держалась на лапах, но, собрав остатки сил, гавкала на меня. В конце концов, Минни окинула меня взглядом, полным презрения, будто хотела сказать: «Фе!»

Мне тоже было херово, когда болела Шарон, но в этом я был виноват сам. Утром выпивал ящик пива, в обед курил до фига травки, пробовал встряхнуться с помощью «спида» и шел на пробежку. Я убегал от суровой реальности и под конец выглядел разхераченным человеком. Пока Шарон однажды не сказала мне:

— Ради Бога, Оззи, дай-ка ты пару концертов. А то и без твоих выходок тошно.

Так я и сделал. Пропустив несколько выступлений на Оззфесте, я вышел на сцену 22 августа в Денвере. Я был весь на нервах, никому не разрешал говорить о раке. У меня сносило башню, как только слышал слово на «р». Однако несколько дней спустя, когда мы были в другом городе — не спрашивайте в каком — посреди концерта подумал: «Да пошло оно все к ебеней фене! Я не могу притворяться будто ничего не происходит!». Ну и ору в толпу: