Елена Морозова - Казанова

По словам Казановы, его дети — сыновья и дочери, рассеянные по всей Европе и иногда попадавшие в поле зрения родителя, — вызывали у него смех (но чтобы не обидеть их матерей, смеяться приходилось про себя). Он никогда и никому не собирался давать свое имя. Восторги, высказываемые им при виде отпрысков, относились не столько к ним, сколько к его бывшим любовницам, прежде всего тем из них, которые хорошо сохранились. Каждой матери приятно услышать похвалу ее ребенку.

Приободренный и при деньгах, Казанова покинул Неаполь и отправился в Рим. Роман с Леонильдой был его последним ярким любовным приключением. Дальше начиналась старость.

В Риме Казанова нашел своего давнего приятеля де Берни. Пятидесятипятилетний кардинал, прибывший в качестве французского посланника при папском дворе, потолстел и теперь пытался похудеть, питаясь исключительно овощами. Он имел любовницу, однако чувства питал к ней платонические; только иногда он позволял себе полюбоваться зрелищем лесбийских игр. Он также стал ценителем покоя. Когда его приятель вновь поиздержался, он поддержал его, вручив по старой дружбе изрядную сумму. А может быть, это была помощь масонских братьев? Ведь де Берни был масоном и несколько лет спустя вместе с княгинями Реццонико и Санта-Кроче стал членом Калиостровой Египетской ложи, первой из масонских лож, куда стали принимать женщин. Авантюрист Калиостро, похоже, быстро сообразил, какие выгоды можно извлечь из всеобщего увлечения тайными организациями и как подчинить их своему влиянию. Если Казанова испытывал силу своих «колдовских чар» на одиноких персонах вроде суеверной маркизы д’Юрфе, то Калиостро создал целую организацию, сочинив для нее специальный устав, являвший собой переработку найденного им в Лондоне манускрипта некоего Джорджа Кофтона, излагавшего свои поистине фантастические мысли по преобразованию масонства. Система Калиостро, основанная на людском легковерии, служила в первую очередь собственному обогащению мага. Члены же организации полагали, что их ведут к совершенству, которое должно наступить через физическое и нравственное перерождение, достигавшееся главным образом с помощью философского камня, который должен был даровать человечеству вечную молодость и бессмертие. (У Казановы, как известно, был свой рецепт получения философского камня, однако он предлагал воспользоваться им для более приземленных целей, а именно извлечения золота, которое он и «получал», продавая сей секрет.) С первой же встречи угадав в Калиостро натуру неординарную, Казанова впоследствии еще несколько раз встречался с ним и, возможно, обсуждал также и масонские дела.

Де Берни примирил Казанову с Мануцци, сначала наговорив ему массу хороших слов про сего молодого человека, а потом сведя их вместе. Мануцци был бодр, весел, об обиде, нанесенной Казанове (или, наоборот, Казановой), умолчал, сказал только, что не стоит поминать старое. Он отдал Авантюристу сто пистолей, занял ему (без возврата) денег, похвалил его «Опровержение „Истории государства Венецианского“», и мир был заключен. «И снова, уже в который раз, сердце мое предало разум», — вздохнул Казанова.

В своих прогулках он как-то раз добрался до виллы Лудовизи; гуляя по саду, он внезапно остановился: двадцать семь лет назад на этом месте он впервые познал любовь донны Лукреции! «Я смотрел на этот уголок и находил, что он стал еще красивее, — записал Казанова. — Я тоже изменился, но вовсе не к лучшему, и все способности мои, которыми я столько злоупотреблял, истощились, прибавился единственно разве опыт, ничтожное приобретение, располагающее к печали и подводящее к безжалостной мысли о смерти, которой я был не в силах смотреть в лицо». В ту пору ему было сорок шесть лет, и он чувствовал неумолимое приближение старости. Даже любовь уже не доставляла ему прежней радости; проспав всю ночь, он не чувствовал себя выспавшимся, садясь за стол, он, как прежде, не испытывал удовольствия от утоления голода. Женщины перестали обращать на него внимание, и чтобы привлечь их, ему приходилось очень много говорить, раздавать пустые обещания и мириться с изменами. Самыми доступными оставались жрицы продажной любви, однако они не устраивали Казанову. Чем старше он становился, тем больше ум и сердце его тянулись к женщинам образованным, способным не только полюбить, но и поддержать ученую беседу; тело же, наоборот, вожделело нежных, трепетных ласк маленьких красоток, жаждало обладать их податливыми телами. В Риме он нашел себе тринадцатилетнюю любовницу; ею стала Гильельмина, внебрачная дочь его брата Джованни. Размышляя в ту пору о женщинах, которых он соблазнил, он пришел к выводу, что все они, кроме, пожалуй, Кортичелли, были счастливы и благодарны судьбе за встречу с ним. Заявление самонадеянное, вполне в духе Соблазнителя, однако в какой-то степени он, несомненно, был прав.