- Доигрался?
И вдруг, поглядев на Савку, бросил молот, подбежал ближе. Он принял сына из рук Шумова, отнес его в избушку.
Гришин отец спросил с порога, вглядываясь в сумрак кузницы:
- Доктора позвать не надо ль?
- Какие там доктора для нашего брата! - глухо ответил голос из кузницы. - Спасибо, добрый человек. Отлежится.
...Гриша весь день думал о Савке. А отец и поругать его забыл за самовольный уход. И когда под вечер Гриша спросил: "Можно, батя, я пойду за ворота?", отец ответил рассеянно: "Далеко не уходи".
Выйдя за ворота, Гриша незаметно для себя опять зашагал к речке - к тому месту, где они купались с Савкой.
Закатное небо было невеселое, грозное. Свинцовые, с кровью облака кипели на краю неба, и багровый свет зловеще отражался в речной воде. Гриша пошел вдоль берега.
Тут всюду рос ивняк - чем дальше, тем гуще. В одном месте кусты оборвались, и Гриша увидел на траве черную фигуру. Он остановился. Человек повернул всклокоченную голову, и Гриша узнал кузнеца. По темному лицу его медленно текли слезы, пропадали в густой бороде. Вот когда он плакал об искалеченном сыне!
Ах, нехорошее дело, беда - увидеть взрослого человека, мужика, плачущим!
У Гриши болезненно сжалось сердце. Он стоял, боясь двинуться с места.
Быстро смеркалось, тучи на краю неба темнели... Сколько мраку, сколько мраку кругом!
Не зная, что делать дальше, он шагнул вперед. Кузнец поднял голову и сказал глухо, сквозь зубы, будто простонал:
- Уйди! Уйди!!!
Гриша испугался, побежал не оглядываясь.
Утром Иван Шумов сам начистил праздничные - они ж и единственные Гришины штиблеты; мази для этого дала Ненила Петровна. Глядя, как Шумов снаряжает сына, она сказала тусклым голосом:
- Мастеровые опять, говорят, бастовать надумали...
Отец причесал сына, оглядел его:
- Ну, смотри не ударь лицом в грязь. В училище начальники строгие!
Они вышли на улицу. Небо было хмурое, налетал ветер, знобил уже по-осеннему.
Шли долго. Гриша спросил:
- Ты так мне и не сказал: кем я буду?
Отец усмехнулся:
- А я почем знаю? Вон учитель тебе давеча дал ответ.
- Он смеется: говорит, генералом буду.
Они поравнялись с необыкновенным домом. Он был весь белый, и у входа стояли высокие каменные столбы с красивыми кудряшками наверху.
- Тут кто живет, батя?
- Это банк, сынок. Тут деньги лежат.
Если банк такой красивый - какое ж из себя будет училище?
Из переулка показались двое конвойных в черных мундирах, с саблями наголо; между ними шагал огромный человек в крестьянской, порванной на плече свитке. Минай?!
Гриша остановился, схватил отца за руку. И в это время раздался хриплый окрик:
- Отойди!
Сбоку от конвойных - немного впереди - шел низкорослый человек с револьвером в руке, с большой книгой под мышкой.
Он был одет так же, как и конвойные солдаты, только на рукаве у него блестел нашитый углом галун: начальник.
- Отойди!
Отец испуганно схватил Гришу, отбежал вместе с ним к раскрытым воротам.
Гриша оглянулся: нет, это был не Минай. Но как похож на него! Не родной ли брат?
Солдаты прошли мимо, шашки их смугло поблескивали, а лица были серые, как булыжники мостовой, по которой они шли. Низкорослый человек с револьвером кричал уже не Шумовым - кому-то другому, зазевавшемуся:
- Отойди!
Гриша удивился: отец тяжко дышал, глядя конвоирам вслед. Или он так испугался?
Иван Шумов обнял сына и сказал глухо:
- Ты спрашиваешь, кем будешь, сынок?
Он поглядел на Гришу долгим взглядом:
- Ч е л о в е к о м б у д ь!