Сара Элфгрен - Круг

«Теперь ее не остановишь». Остановить не трудно. Стоит только Анне-Карин заполучить Яри, и она прекратит свои эксперименты. Она решила это окончательно и бесповоротно, когда директор рассказала им о Совете.

Но мама выглядит такой бодрой и здоровой. В ее движениях появилась сила. Она смеется, улыбается, она энергична. Насколько приятнее быть такой, чем врастать на целый день в диван, куря сигарету за сигаретой! Сама Анна-Карин теперь ни за что снова не станет тем человеком, каким была всего несколько месяцев назад.

– А мама была такой раньше, до того, как папа исчез? – спрашивает Анна-Карин.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что, может быть, теперь она снова стала такой, как была раньше, до того, как папа… все испортил?

Дедушка поднимается со своего кресла, он двигается медленно и тяжело. Он идет к дивану, на котором полулежит Анна-Карин. Она подгибает под себя ноги, чтобы дедушке хватило места.

– Порой я забываю, что ты не можешь помнить, как все было раньше, – говорит он, похлопывая Анну-Карин по коленкам и внимательно глядя на нее. – Нет, я никогда не видел Мию такой. Даже когда в ее жизни был Стаффан.

Секунду Анна-Карин колеблется: не заставить ли дедушку рассказать ей про папу. Это было бы просто, не сложнее, чем заставить Иду рассказать правду о ее речи в память Элиаса. Но Анна-Карин не может даже спокойно думать об этом. Она никогда, никогда не смогла бы так поступить с дедушкой.

– Я даже не помню, как папа выглядел, – говорит она.

Она, конечно, видела его фотографии. Некоторые из них она разглядывала так часто и подолгу, что уже, кажется, помнит моменты, когда они были сняты, хотя прекрасно знает, что просто придумала себе это. Ее память ограничена тем, что изображено на фотографиях. Анна-Карин не может представить себе папину мимику, жесты. Услышать его голос.

– Я не понимаю, как он мог взять и оставить нас, – говорит Анна-Карин.

Дедушка открывает рот, чтобы ответить, но вдруг мама в кухне начинает что-то напевать.

Анна-Карин и дедушка смотрят друг на друга.

Мама как будто слышит их разговор и хочет убедить их, что все хорошо, просто прекрасно. Она произносит каждое слово песни отчетливо, как пели раньше, и поет радостным, высоким и удивительно молодым голосом.

Но вдруг в кухне становится тихо. Ни звуков песни. Ни дребезжания посуды.

Крик разрезает тишину. Пронзительный, жалобный, он напоминает Анне-Карин что-то, уже слышанное раньше.

Дедушка вскакивает с дивана, но Анну-Карин словно парализовало. Этот крик. Когда она была маленькая, у них на хуторе были свиньи. И когда их резали…

Дедушка распахивает дверь в кухню, Анна-Карин наконец выходит из оцепенения. И торопится вслед за ним.

Мама стоит у плиты и поворачивается к ним с ослепительной улыбкой на губах. Она старательно вытирает руки о передник.

– Да что же это… – начинает дедушка.

– Я настоящая растяпа, – радостно отвечает мама.

Она протягивает к ним руки. Кожа стала темно-красной, почти лиловой. Пальцы так опухли, что кольца впились глубоко в кожу.

– Хотела достать приборы из кипятка, – говорит мама со смущенным смехом.

От дедушкиной дряхлости не осталось и следа. Он хватает мамины руки, тащит их под кран, поливает ледяной водой. Анна-Карин смотрит на огромный котел на плите, слышит булькающий звук, видит пар.

Я перестану, думает она. Я перестану. Скоро. Я обещаю.

Но в глубине души она совсем не уверена, что сможет остановиться.

Мину идет быстрым шагом по щебневой дороге к «Болотным Копям». На земле лежит пелена изморози, воздух пахнет снегом. Мину одета в лыжные брюки, пуховик, шапку и варежки и чувствует себя как борец сумо на прогулке.

В выходные она обычно спит как минимум до девяти, иногда до двенадцати. Сегодня утром она спустилась к завтраку в полвосьмого. Мама сидела за кухонным столом со своей обязательной чашкой кофе и журналом, который можно читать, только если знаешь тысячи латинских терминов. Мама подняла глаза и, увидев Мину, удивленно изогнула брови.

– У тебя что, спешат часы? – спросила она, перевернув страницу.

– Пытаюсь выработать полезные привычки, – ответила Мину, мысленно передернувшись от того, как бодро она врет.

– Мину, не обязательно всегда и во всем стремиться к совершенству…

– Мы еще собирались репетировать пьесу, – перебила Мину, чтобы как-то остановить проповедь.

– О, как мне не хватает в этом городе культурных мероприятий! – воскликнула мама и отодвинула газету. – Что за пьеса?