Сара Элфгрен - Круг

– Это единственная и на сегодняшний день лучшая наша зацепка, – говорит она. – Но нужно держать ухо востро. Ванесса, ведь твой отчим – полицейский. Он, наверно, рассказывает, если в городе происходит что-то странное?

– Наверно, рассказывает, – неохотно отвечает Ванесса.

И тут у Мину как будто кончается завод. Она зажмуривается, пытаясь защититься от внешнего мира, вернуть ту необычайную силу, которая поддерживала ее все последние часы. Но сила не возвращается.

Ребекка мертва.

Осознание этого приходит мгновенно и сбивает Мину с ног. Она пошатывается.

– Мину?.. – слышит она голос Николауса.

– Кажется, мне пора домой.

Сразу же после того, как Николаус и Анна-Карин подбрасывают Мину до ее квартала, начинается дождь. Он барабанит по крыше машины, когда они выезжают из города.

Николаус паркует машину у автобусной остановки и вместе с Анной-Карин идет по покрытой щебнем дороге к хутору. Они шлепают по лужам, держа над головой большой черный зонт Николауса. Анна-Карин напряженно ждет, что Николаус будет ее ругать, и уже готова защищаться. Но он не говорит ни слова.

Когда они почти доходят до дома, Николаус останавливается. Дождь продолжает хлестать, взметая вверх сладкий запах земли.

– Анна-Карин, так не может продолжаться, – говорит он. – Кто-то может пострадать.

Вид у него не строгий. Скорее обеспокоенный. Николаус похож на отца, который боится за свою дочь. Анне-Карин все равно, что подумают остальные, но разочаровывать Николауса ей не хочется.

– Я подумаю над этим, – говорит она.

– Вот и славно.

Он легонько хлопает ее по плечу и поворачивает назад.

Анна-Карин бежит под дождем к крыльцу.

Заходить домой не хочется. Она смотрит вслед Николаусу, бредущему в темноте под зонтиком. И знает, что он прав. Что Мину права. То, что она делает, опасно. Она всегда это знала. Где-то глубоко внутри.

В девятом классе к ним приходил бывший героинист. Он сказал, что когда в первый раз попробовал наркотики, то почувствовал, что наконец зажил по-настоящему. Теперь Анна-Карин понимает, что он имел в виду. Сила опьяняет ее, дурманит. Заполняет ту огромную черную дыру, которая была внутри у Анны-Карин все прошлые годы. Неужели она должна отказаться от этого?

Да, должна, решает она. Риск слишком велик. Не хватает, чтобы еще кто-то умер.

Анна-Карин смотрит в осеннюю темноту. Она довольна собой. Она приняла ответственное решение.

«Вот будет Яри моим, – думает она, – и я тут же с этим завяжу».

Мину не помнит, как пришла домой. Помнит только, что мама открыла ей дверь и она едва не рухнула на лестнице прямо на глазах у мамы.

Когда родители укладывали ее в постель, она знала, что сможет встать не скоро.

Одна мысль о еде вызывала у нее тошноту. Горячий чай и тост, слегка намазанный маслом, – вот и все, на что она согласилась. Сев на край кровати, мама попыталась разговорить Мину, но у той не было сил отвечать, даже смотреть было тяжело. В конце концов, мама сдалась. Прежде чем уйти, она открыла окна, чтобы проветрить комнату. Скоро Мину замерзла, но не могла заставить себя встать и закрыть фрамугу. Это сделал за нее папа, когда зашел в комнату. Он остановился у ее постели. Пробормотал что-то о том, что ему ужасно жаль Мину и что ей стоит только позвать его, если ей что-нибудь понадобится. Мину закрывает глаза. Ей хочется, чтобы ее просто оставили в покое. У нее нет сил даже плакать. Всю ночь она скользит между сном и явью и утром чувствует себя уставшей как никогда.

Звонит Ванесса и говорит, что в память о Ребекке в школе будет минута молчания. Мину не пойдет туда. Минута молчания в память о целой жизни кажется издевательством.

Остаток дня утекает в никуда. Мину то спит, то бодрствует. Разницы не ощущается. В обед папа приходит домой, чтобы навестить Мину, и заставляет ее съесть еще один кусок поджаренного хлеба. У нее нет сил съесть его целиком, и остаток она смывает в унитаз, когда папа уходит обратно на работу.

Когда опускается темнота и тени заполняют комнату, она засыпает. На этот раз она спит крепко.

Они стоят на танцплощадке. Листва на деревьях горит неестественно красным цветом. На Ребекке длинная белая ночная рубашка, такая же, какая была на Иде в ту первую ночь. На Мину только трусы и лифчик, и ей стыдно, что она раздета.

– Ты опаздываешь, – говорит Ребекка.

С лицом Ребекки происходит что-то странное. Что-то маленькое скользит под кожей, заставляя ее то там, то тут выпячиваться и отделяться от мышц.