Алан Фолсом - Послезавтра

— Я всегда говорю детишкам, что это совсем не больно. Раз, два, и готово, — сказал Осборн, наблюдая за тем, как Вера набирает в шприц противостолбнячную сыворотку. — Бесстыдно вру, и дети это знают. Зачем обманывать маленьких?

Вера улыбнулась.

— Это твоя работа.

Она сняла иглу, шприц и пузырек с сывороткой завернула в салфетку и положила себе в карман.

— Рана чистая, заживает нормально. Завтра начнем разрабатывать мышцы.

— А что потом? Не могу же я здесь сидеть всю жизнь, — мрачно пробурчал Осборн.

— Как знать. Может, и придется. — Она бросила на кровать свежий выпуск «Фигаро». — Страница два.

Осборн развернул газету, прочел заголовок: «Американский врач подозревается в убийстве Альберта Мерримэна». И два снимка: фотография Осборна, сделанная в полиций, и накрытый простыней труп.

Стало быть, отпечатки пальцев уже идентифицированы. Удивляться нечему, он это предвидел.

— Что еще за Мерримэн?

— Это настоящее имя Канарака. Он американец. Ты знал об этом?

— Нет, но мог бы догадаться. Он говорил как настоящий американец.

— Он был профессиональный убийца.

— Да, я знаю.

Пол вспомнил полные ужаса глаза Канарака, когда он окунал его в воду. Услышал сдавленный голос: «Мне заплатили...»

Нет, все-таки в это невозможно поверить. Убийство отца — деловая операция?

Канарак назвал имя: Эрвин Шолл.

— Нет! — громко выкрикнул Осборн.

Вера в отчаянии смотрела на него. Осборн стиснул зубы, невидящий взгляд устремлен куда-то в пространство.

— Что с тобой, Пол?!

Он дернулся, сбросил ноги с кровати, встал. Пустой взгляд, бледное, без кровинки лицо, на лбу крупные капли пота. Сердце чуть не выпрыгивало из груди. Пол чувствовал, что сейчас сорвется, но ничего не мог с собой поделать.

— Все в порядке, Пол, все нормально, — повторяла Вера.

Он резко обернулся к ней, глаза его сузились. Она полоумная, ничего не понимает! Его никто не понимает!

— Что нормально? Что нормально?! — яростно закричал он, похожий сейчас на затравленного ребенка. — Разве мне с этим справиться? Да никогда!

— О чем ты? — тихо спросила она.

— Сама знаешь!

— Нет, не знаю.

— Не ври мне!

— Я не вру.

— Что, вслух проговорить, да?

— Что проговорить?

— Я... Я должен теперь разыскивать этого Эрвина Шолла, — еле выговорил он. — Не могу! Не хочу! Это свыше моих сил! Неужели все с нуля? Никогда со мной об этом не говори, поняла?! — Теперь он орал во все горло. — Никогда! Я не хочу этим заниматься!

Тут его взгляд упал на джинсы, висевшие на стуле возле окна. Осборн кинулся к ним, но раненая нога подвернулась, и он упал навзничь, со всей силы ударившись спиной об пол. Он лежал на полу, перед глазами все расплывалось, потом он услышал чей-то плач. Кто-то сказал:

— Домой. Хочу домой.

Странно — голос вроде его собственный, только уж больно молодой. Осборн повернул голову, но вместо Веры увидел только тусклый серый свет. Он испугался, что ослеп, и крикнул:

— Вера! Вера!

Какой-то непонятный частый стук. Потом чья-то рука провела по его волосам, и Пол понял, что его голова лежит у нее на груди, а непонятный стук — это биение ее сердца. Вера сидела на полу, гладя и успокаивая его. Но глаза его по-прежнему застилала какая-то пелена: До него не сразу дошло, что он плачет.

— Вы уверены?

— Да, месье.

— И вы тоже?

— Да.

Лебрюн отложил в сторону фотографии Осборна и посмотрел на Маквея.

Они возвращались из парка в город, когда по радиотелефону поступило какое-то донесение. Маквей только разобрал имена «Мерримэн» и «Осборн». Потом Лебрюн объяснил:

— Мы напечатали фото Осборна в газетах. Администратор одного гольф-клуба сообщил, что утром видел американца, похожего на того, что на снимке. В клубе ему предложили воспользоваться телефоном и напоили кофе — он был мокрый и весь в грязи.

И вот опознание состоялось. Мокрый и грязный тип, ввалившийся утром в этот клуб, не кто иной, как Осборн.

Пьер Левинь не хотел впутываться в эту историю, но друзья заставили, сказали, что речь идет об убийстве и что у него могут быть серьезные неприятности, если он утаит это от полиции.

— Где этот человек сейчас? Что с ним случилось? Куда он звонил? — неторопливо спросил Маквей. Лебрюн переводил.

Левинь упирался, но под нажимом друзей в конце концов сдался, поставив только одно условие — чтобы его имя не трепали в газетах.

— Я ничего не знаю. Знаю только, что его увезла какая-то женщина.