Валерий Рощин - Ледокол

Выполняя проход немного правее неизвестного судна, экипаж самолета внимательно разглядывал все, что находилось на его палубе.

— Неизвестное судно относится к ледокольному классу; водоизмещение приблизительно 15 тысяч тонн. Совершенно очевидно, что судно вмерзло в лед и дрейфует, — начитывал на бортовой самописец командир экипажа. — На корме вижу пришвартованный вертолет темно-красного цвета. Все шлюпки и спасательные боты находятся на штатных местах. Видимых повреждений не наблюдаю. На мачте развивается потрепанный флаг Советского Союза. Название судна… написано по-русски и читается как «Михаил Громов».

Когда ледокол остался позади, командир экипажа обернулся к радисту и спросил по-английски:

— Ты кого-нибудь видел?

— Нет, — ответил радист.

Второй пилот предложил:

— Давайте сделаем второй проход по другому борту.

Самолет сделал плавный вираж, развернулся на 180 градусов и прошел вдоль необследованного борта. И снова члены экипажа не заметили ни одного человека.

— Пройдем еще раз? — спросил второй пилот.

Командир мотнул головой и постучал указательным пальцем по одному из приборов:

— Топлива осталось как раз на обратный путь. Передай на базу результаты облета.

Дождавшись, когда самолет наберет высоту в шесть тысяч футов, второй пилот нажал кнопку «Радио»:

— «Инверкаргилл», ответьте борту «Семьсот десять».

— Борт «Семьсот десять», «Инверкаргилл» на связи, — отозвался диспетчер.

— Обнаружено дрейфующее гражданское судно ледокольного типа. Предположительно русское — носит название «Михаил Громов». Дважды произвели облет, но признаков жизни на судне не заметили. Записывайте координаты…

Выслушав и записав десяток цифр, диспетчер передал:

— Понял вас, «Семьсот десятый». Возвращайтесь…

Пока самолет нарезал над ледоколом круги, Севченко и Петров лежали между рядов пустых бочек. Так вышло, что по команде «Воздух» они бросились в одну сторону и вместе укрылись именно здесь.

— Зря вы инструмент разбили, — посматривая вверх, произнес Петров. — У парней и так жизнь не сахар.

— Оставьте свои оценки при себе, — огрызнулся Севченко.

— Мы, Валентин Григорьевич, в дрейфе. А на борту не только моряки, если вы помните. Люди с ума сходят от однообразия.

— На аркане и силком сюда никого не тащили! Знали, на какую работу нанимаются. Так что потерпят.

— Слушайте, давайте начистоту, — поглядел на коллегу Петров. — Вы всерьез считаете, что за нами кого-то отправили? Два с половиной месяца прошло.

— Если я захочу обсудить с кем-нибудь решение пароходства, то вы будете в этом списке последним.

Андрей придвинулся ближе и негромко, но твердо сказал:

— А теперь послушай меня внимательно. Этот рейс и так начался с большим опозданием, потому что в твоем пароходстве мяли сиськи вместо продуктивной работы. Мы должны были покинуть порт на полмесяца раньше и убраться из Антарктиды по тонкому льду. А людей пришлось снимать с «Русской», когда толщина льда стала больше метра, при максимальной ледопроходимости «Громова» — ровно метр. И мы все равно вмерзли бы в этот проклятый лед, даже если бы не задержались для оказания помощи смытому за борт полярнику. И теперь за это придется кому-то ответить. Как думаешь, кому?

Севченко смотрел вдаль и молчал.

— Я уверен: они вообще не хотят этого расследования, — продолжал Петров. — Готов поставить ящик коньяка на то, что они просто сидят в пароходстве и ждут, пока рассосется само собой.

— Ты эту ересь и команде рассказываешь? — скептически отозвался Валентин Григорьевич.

— Нет, конечно. Но ты-то должен понимать! Выйди в эфир! Капитан имеет право нарушить инструкции и радиомолчание в критической ситуации.

Севченко «понимающе» глянул на Петрова.

— А ты, оказывается, еще и провокатор?

В этот момент прямо над ними, гудя двигателями, пронесся самолет. Оба капитана пригнули головы.

— Ушел! — оповестил вахтенный с крыла мостика.

Застигнутые врасплох члены команды покинули временные убежища и принялись очищать одежду от снега.

— О нас просто забыли, — отряхивал воротник куртки Андрей. — Пора бы уже это признать!

Севченко не ответил. Развернувшись, он пошел к открытой дверце в надстройку…

Ближе к вечеру «музыканты» опять собрались в трюмном отсеке. Настроение у всех было поганым.

— Извиняюсь, что лезу в вашу морскую специфику, но это уже не принципиальность, — сокрушенно покачал головой Беляев. — Это просто какое-то солдафонство и безумие.