– Как же это он так разучился играть?
– Дойдём об этом. Чего ты впереди забегаешь?
– Простите, мисс Мэгги.
– И вот где этот Странник со своей скрипкой приходит, тама и находят мёртвых женщинов. Видишь ли, у него теперь тоска на сердце – такая горькая, что дальше некогда. Хотел всё время, чтобы женщины его любят, а теперь никак это к ему не идёт, потому он больше их привлекать через свою игру на скрипке не может, вот и жгёт ему теперь внутрях-то. Никто это взаправду не знает. Но это точно так, потому как три года он по Восточному Техасу ходит, цветных женщинов и девочков убивает, а белый закон на это плевал вообще.
Но вот наконец попадается ему маленькая белая девочка, он её мучает и убивает. Сажается к нему на хвосте Ку-клукс-клан, потому как это ведь уже не просто черномазый убивал черномазого, понимаешь? А он-то делается всё больше и больше наглый, и вот убивает белую женщину возле кабаков в Глейдуотер, и тогда Клан его догоняет и резает в то место, куда никакой мужчина ни за чем не захочет, чтобы ему туда порезали, мазает его с дёгтем и валяет с перьями, повешает и жгёт на костре. Вот так вот и приходит Красавчику конец тут на этой земле, и это один немногий раз, когда Клан всем нам делал хорошо хоть немножко.
Ненадолго я призадумался над её словами. Наконец спросил:
– Почему же он всё-таки разучился на скрипке играть? Если уж дьявол дал ему такую силу, разве он её вот так запросто потеряет?
– Об этом я и сама думала. Вот как я поняла: голова-тыква ведь ему давает ту скрипку и говорит: будешь хорошо играть на этой вот скрипке – ну, вот именно так он и имел на виду. На этой вот скрипке. Когда он её разбивал и брал себе скрипку от покойника – а покойник-то учился играть через тяжёлый труд, а не через пи-пи в бутылку и поход на перекрёстке – вот он больше играть и не умеет. Понял?
Я понял. Но вопросы ещё оставались.
– Если вы не видели ни дьявола, ни его слугу, откуда знаете, что у него голова как тыква?
– Я-то узнала, какой он из себе, потому как знаю людей, даже мои родичи некоторые есть, которые дявола видели и знает, какой из себе он сам и его слуга. Они ведь совсем по-разному бывают. Бывает, не всегда у них голова как тыква. Бывает, у них рога. Бывает как банкир или кто-нибудь из большой полетики, но я только так это себе представляла, какой он был тогда в ту ночь-то. Я, конечно, рассказ приукрашаю маленько, но это совсем не значит, что всё вообще неправда.
– А эта женщина, которую мы с Том видели, – думаете, это с ней сделал кто-нибудь, кто дьяволу душу продал? Странник?
– Если не продаваешь дяволу свою душу, ты такой штук делать не будешь, малыш. Может, это и сам дявол был. Ему иногда нравится сам свою работу делать.
– А как же Человек-козёл?
– Э-э, малыш, думаю, Человек-козёл – это, верно, дявол и есть. Я же сказала, он может быть из себя любой, какой захочет, а козлиные рога и копыта – это разве не совсем как у дявола? Была бы я дявол, так я бы в пойме и бежала бы, потому как тама темно, мокро и всякое-разное много водится. Дай я тебе одно мудрое слово скажу. Держись-ка ты подальше ото всего, что на дявола похожее, потому как ты с ним поведёшься, а он тебе всю голову задурачит. Слышишь?
– Да, мэм.
– Ну, теперь бежи. А то мне ещё стираться надо.
– Хорошо, мэм. Спасибо за угощение.
– Да ни за что. Ты вот что, принеси водички с колодца и свинье моей дай – а то она, бедная, пить хочет. И заходи ещё в гости.
Я вышел и не стал плотно закрывать дверную ширму – не так, чтобы она хлопала на сквозняке, но так, чтобы распугать мух, которые на ней сидели.
Дошёл до колодца, опустил и вытащил бадью, перелил воду в ведро. Таскал ведро несколько раз, покуда не наполнил корыто в свинарнике.
Когда уходил, вспомнил, как мисс Мэгги однажды рассказывала, что мухи – это для дьявола всё равно что глаза и уши, и призадумался.
Оглянулся посмотреть на её домишко – а мухи-то снова расселись на ширме, а одна здоровая и жирная так и жужжит у меня вокруг взмыленной головы.
Хотел прихлопнуть, да увернулась и улетела.
В ту ночь я вернулся домой и уже лежал в постели; у противоположной стены в своей кроватке, которую папа крепко сколотил из необработанных досок, спала Том, а я припал ухом к стене и слушал. Стены у нас были тонкие. Когда опускалась тишина, а за стеной говорили мама с папой, слышно было каждое слово.
– Доктор Стивенсон, старый-то врач, на неё и смотреть не стал бы, – сказал папа. – Говорит, ещё чего доброго в народе прознают, что у него в кабинете побывала цветная, так никто к нему уж больше не обратится.
Читать дальше