М Беннетт - Охота

– В Лондоне, – сказал он. – У них дом на Кемберленд-плейс, прямо у Риджентс-парка, знаешь. – Он слегка хохотнул. – Забавно: Лонгкросс в Кемберленде, а лондонский дом на Кемберленд-плейс.

Слуга подошел снова, встал между Пирсом и мной, серебряными щипцами переложил идеально круглую булочку на самую маленькую из моих тарелок. Пока он возился, я успела осмыслить услышанное:

– Так здесь не будет… – Не хотелось говорить «старшие» или «взрослые», как будто мне пять лет. – Не будет других гостей на выходные?

Пирс покачал головой, рот его был забит свежим хлебом.

– Тем веселее, – заявил он. Попытался подмигнуть, что у него не очень-то вышло, и чокнулся со мной. Но я отставила бокал и выпила немного воды, пытаясь проглотить внезапное дурное предчувствие. Конечно, слуги-то взрослые, но они полностью подчинялись Генри. Мне показалось странным, что тут не было никого, кто бы… за все отвечал.

Не было родителей.

Только девять школьников в огромном доме.

И ужин не очень-то способствовал тому, чтобы я расслабилась. Нас рассадили по схеме «мальчик – девочка», а Генри, само собой, поместился во главе стола. Шафин, сидевший напротив его на другом конце, преспокойно болтал с Эсме, глаза его сверкали, прядь зачесанных назад черных волос упала на лоб. Никогда прежде я не видела его таким общительным, разговорчивым, совсем не тот слегка неуклюжий, держащийся в стороне одиночка, кем я его считала. И снова мне показалось, будто меня провели. Эсме всячески давала понять, что полностью им очарована: уперлась подбородком в руку, смеялась, заглядывая ему в глаза. Шанель сидела по правую руку от Генри, и он тоже очень старался ее покорить, в то время как его соседка Лара негромко разговаривала с Куксоном. Я присмотрелась к Шанель, болтавшей с Генри, и сердце сдавило: она была в восторге, в восторге от всего – от ужина, от этой компании, от обстановки. Она так и впитывала все это, а ко мне вернулось странное неприятное предчувствие.

Мне, можно сказать, «повезло»: с одной стороны Шарлотта, с придыханием выделяющая каждое второе слово: «О, ты из Манчестера. Просто потрясающе. Никогда там не была. Что там за жизнь ?» – с другой Пирс, которого как будто заинтересовало, чем занимается мой отец. Вроде бы Средневековцы именно по такому стандарту оценивали всех. Может быть, думала я, это часть отборочного процесса для кандидатов в Средневековцы. Как видите, я все еще верила в россказни Господи-боже: что «ОХОТЪ СТРЕЛЬБЪ РЫБАЛКЪ» нечто вроде собеседования на место в великолепной шестерке. Надо же так задурить себе голову.

Пирс был очень дружелюбен, но казался пугающе старым. В отсутствие родителей Генри он словно взял на себя роль его отца, подобно тому как Шарлотта приветствовала нас в роли хозяйки, вместо матери Генри. Пирсу, с его сросшимися бровями и часами на цепочке, никак не могло быть восемнадцать – он казался пятидесятилетним, запертым в теле тинейджера.

– Так чем же на самом деле занимается оператор, снимающий дикую природу?

Я отвергла ехидное желание так и ответить: наводит камеру на всякую дичь и щелкает.

– Он участвует в съемках тех документальных фильмов, которые показывают по телевизору: с Дэвидом Аттенборо, знаешь. «Планета земля», «Осенние краски», в таком роде.

Хотя на самом деле профессиональная жизнь моего отца состоит, например, в трехдневном ожидании, пока геккон высунется из щели, чтобы получить три секунды фантастических кадров, когда полоз погонится за гекконом, пытаясь его поймать и сожрать, большинство людей реагирует с интересом, стоит мне упомянуть его профессию. Но у Пирса реакция была нулевая.

– Много чего знает про природу, так?

– Да. Когда приезжает со съемок, всегда много рассказывает. Сейчас он в Чили. Снимает пещеры с летучими мышами. – Тут я снова припомнила Уэйн Мэнор. – Знаешь ли, что в девятнадцатом веке помет летучих мышей считался ценным товаром? Гуано (так его называли) использовалось в качестве удобрения, купцы отправляли его на кораблях в разные концы земли.

Это старика Пирса зацепило. Он вновь захохотал так странно и пугающе – словно вскрикнул. Помотал головой.

– Дерьмо летучих мышей! Неужели?

– Угу, – сказала я. – Или вот еще: если капнуть на скорпиона алкоголем – совсем чуть-чуть, – он взбесится и зажалит себя до смерти.

– Буду это иметь в виду.

– И насчет оленей, – продолжала я. – Папа говорил мне, что, когда их преследуют, они бегут к водоему и заходят подальше в воду, надеясь таким образом избавиться от гончих. Это у них инстинкт.