Франк Тилье - Лес теней

Женщина почувствовала, как ее тело оторвалось от земли. Нейлоновые нити впились ей в кожу. К голове прилила кровь. Холод пронизывал женщину до самых костей. Она извивалась, кричала – но тщетно. Палач, словно не обращая на нее больше внимания, вернулся в несущее смерть шале. Увидев рядом с собой черные разделанные и подвешенные так же, на веревках, свиные туши, кишащие отвратительными личинками, Марион почти потеряла сознание.

Она хотела умереть.

Однако худшее было еще впереди…

Не закончив печатать, Давид вытащил лист из машинки и положил его к остальным. Потом схватил папку с делом Палача, взгляд его блуждал.

«Деталей хочешь, значит? Будут тебе детали!»

Я так обижалась на тебя за то, что ты оставил нас одних. Я сделала это из-за того, что сердилась на тебя. Только из-за этого.

Кэти…

Заключение о вскрытии Патриции Бем, последней жертвы. Он открыл его осознанно и спокойно. Стал жадно изучать фотографии, снятые крупным планом. Разноцветные ошметки плоти. Зеленые, синие, фиолетовые. Везде кровь. На лице, на волосах. Трудно поверить, что когда-то эти останки были телом женщины.

Просто какое-то перепаханное поле.

Давид разложил снимки перед собой, потом закрыл глаза. Замелькали кадры, возник запах разложения, вопли. Крики Патриции Бем… Когда Палач решил убить ее после более чем трехчасовой средневековой пытки.

Финальная точка его ритуала – он кладет женщину рядом с трупом мужа, привязывает руки и ноги к ножкам кровати и засовывает в рот тряпки, чтобы она могла дышать только носом. На некоторых снимках видно, что нейлоновые веревки прорезали щиколотки до кости.

Затем Палач достает свечку, зажигает ее и подносит к ноздрям своей жертвы. Горячий воск капает на покрасневшую кожу, скапливается и застывает, постепенно уменьшая доступ кислорода. И когда каждый вдох дается с нечеловеческим усилием, становится страданием, подвигом, Палач пристально смотрит жертве в глаза. Тело хочет жить, пульс учащается, стучит в висках, стучит все сильнее, горло медленно сжимается, трахея не выдерживает, легкие взрываются. Но еще теплится последняя надежда на внезапное спасение, на то, что можно будет вдохнуть в себя весь воздух, можно будет освободиться…

А Бурн наблюдает – наблюдает за точным моментом, когда Смерть придет за своей добычей. Ждет мгновения, когда душа готова расстаться с телом.

И тогда Палач овладевает своей жертвой. И под взглядом ничего не понимающего, оставленного в живых ребенка он достигает пика наслаждения.

Давид схватил чистый лист и, скрипя зубами, смял его. Через эти ужасные видения постоянно проступал образ Кэти. Кэти в кровати с его лучшим другом. Кэти, стонущая в экстазе: «Еще! Еще! Еще!»

Первый удар пришелся в левую ногу.

«Ты должна была… Ты должна была поговорить со мной. Ох, Кэти! Что ты наделала?!»

Белая земля окрасилась фонтаном крови. Заорав изо всех сил, МарионЭмма попыталась расцарапать своему мучителю лицо. Он увернулся и толкнул ее в спину. Веревка стала раскачиваться, тощее тело женщины ударилось о туши, которые были в таком состоянии, что от этого прикосновения рассыпались в прах, как трухлявый пень. Тонны личинок упалипосыпались из них отвратительными кучами на снег.

Монстр в большом зеленом переднике начал хохотать. Он все хохотал и хохотал. И изо рта у него вырывался пар.

Эмма умретсдохнет. Когда лезвие коснулось ее левого соска, она стала молить Бога простить ей зло, которое она причинила окружающим.

Давид так сильно бил по клавишам, что у него заболели пальцы. Она предала его, вываляла в грязи. Шесть недель! Она молчала шесть недель, а он-то убивался, по двенадцать часов в день зашивал трупы. За это время кого он только не видел у себя на столе: переломанных детей, девочек-подростков – героиновых наркоманок, им было от силы по семнадцать лет, голых, изнасилованных. И это не считая воспоминаний о матери, которые наваливались на него, едва он входил в лабораторию танатопрактика.

А она! Кэти! Как она могла?!

«Давайте! Отпразднуем это за стаканом виски! Кто хочет за деньги провести ночь с моей женой, встаньте!»

Держа бутылку в руке, он поднялся со стула. Задел коленом стол, какая-то пробирка упала на пол и разбилась, но Давид этого даже не заметил.

«Сюда! Сюда! Всем хватит!»

Вдруг зазвучал Шуберт. Начало квартета. Он повалился на стул у проигрывателя, положил ладони на стол, уткнулся в него лбом, в ушах его гремела музыка, он пытался заплакать, освободиться от ярости, заполнившей его душу. Невозможно.