Эбигейл Дин - Девушка А

— Ну, какую сегодня? — спрашивала я. Нам казалось важным чередовать книги, чтобы они нам не наскучили.

— Мне все равно.

— Нет, давай выбирай!

— Мне правда все равно. Мне все нравятся.

Я чувствовала, как она улыбается в темноте, иногда мне даже казалось, будто я слышу ее улыбку. Эви включала светильник. Ее любимым словом в словаре было «Машина», сопровождавшееся фотографией «мустанга» на дороге, идущей вдоль океана. Моим — «Дефенестрация». Нашей любимой страной стала, разумеется, Греция. Водя пальцами по страницам атласа, мы прокладывали маршруты путешествий героев и планировали наше собственное.

В первый теплый день весны мы в саду сидели перед Отцом полукругом. Он казался обаятельным и мягким. Мать с малышом остались в доме, поэтому было тихо. Отец изменил программу, и теперь мы говорили об ученичестве.

— Слушайтесь ваших наставников и подчиняйтесь им, — сказал Отец. — Ибо они неусыпно пекутся о душах ваших. — Он закрыл глаза и подставил лицо солнечным лучам. — Не сидит Иуда за моим столом, — добавил он.

Мне казалось очевидным, что Иуда — самый интересный библейский персонаж. Мне нравилось, как он попытался вернуть сребреники, полученные за предательство, будто этим можно было что-то исправить. Мы с Итаном обсуждали, почему существуют разные версии его смерти, и сошлись на одном: Библию нельзя считать исторически достоверным источником. Реально живший человек мог умереть только один раз.

После уроков у нас осталось свободное время, и мы носились по саду, играя в салки. Отец стоял у двери в кухню и наблюдал за нами. Я была водящей; налетев на Далилу, я схватила ее за голень, и мы повалились прямо на грядку, где силились взойти овощи Матери. Валяясь на земле, я смотрела на сестер и брата, которые, согнувшись пополам, вовсю улепетывали от меня, задыхаясь от бега и смеха, и понимала: кто бы ни вошел сейчас в нашу калитку, он увидит прекрасную семью — детишек с одинаковыми волосами в странноватой старомодной одежде. Ничего такого, что могло бы насторожить.

Но бывали и другие дни.

Однажды Гэбриел разбил бутылку с отцовским ликером. Необходимости приносить Отцу ликер больше не было — теперь бутылка, как соль или перец, всегда стояла в центре стола. В тот день Отец пил за обедом, и она оказалась с краю. Не то чтобы Гэбриел смахнул ее или случайно задел, проходя мимо, — он просто хотел опереться ладонями о стол, чтобы подняться с места, и поставил руку прямо на бутылку.

Время странно замерло на секунду перед тем, как мы увидели то ли ликер, то ли кровь — нам еще тогда показалось, будто бутылка уцелела, — но в следующее мгновение она грохнулась и разбилась вдребезги. Отец находился где-то в доме. Сверху раздался плач ребенка, приглушенный тряпьем, в которое он был закутан. Мы ждали. На Гэбриела никто не смотрел. По его запястью струилась кровь. Он стоял один, мы — вокруг него. Он заревел.

— Ради Бога, Гэйб, прекрати! — сказал Итан.

Медленно, не торопясь, Отец шел в кухню. Гадать о том, что случилось, ему не пришлось — все было ясно и так. Он провел рукой по залитой поверхности стола и облизнул палец.

— Ох, Гэйб, какой ты все-таки неуклюжий! — произнес Отец, а потом коснулся ладонью щеки Гэбриела, как бы поглаживая его.

— Ну и что же нам теперь с тобой делать? — Его рука уже не поглаживала, а похлопывала, сначала легко — так похлопывают, когда хотят кого-то разбудить, — затем сильнее.

Пощечина.

— Ты знаешь хоть, сколько он стоит? — Рука Отца снова трансформировалась — на этот раз в кулак.

Я встала между Эви и столом, чтобы она не смотрела.

— Нет же. О ценах ты ничего не знаешь!

— Перестань! — произнесла Далила.

Отец засмеялся и передразнил ее:

— Перестань! Перестань! Перестань! — И каждый раз, произнося это слово, он наносил очередной удар.

Далила выступила из нашего круга. Я не смотрела на нее внимательно давным-давно. Она стала такой худой, гораздо худее, чем я помнила. Ввалившиеся глаза, впалые щеки.

Она вцепилась в отцовскую руку мертвой хваткой и закричала:

— Ты что, не понимаешь?! Он же почти ничего не видит!

Она сжала отцовский кулак, как будто это был какой-то дикий зверь, которого нужно усмирить. Их лица разделяло всего несколько сантиметров. Расстояние вытянутых губ.

— Он же почти ничего не видит, — повторила она.

Гэбриел сел обратно на свой стул. Кровь собралась у него в ямке над верхней губой. Плакать он уже перестал.

— Мы все приберем, — сказала Далила.