Эбигейл Дин - Девушка А

Стоя сверху, Отец взял ее руки в свои.

— Вот уже двадцать лет мы женаты, — произнес он треснувшим голосом. — Я любил тебя в самом начале. И буду любить до самого конца.

Он привлек ее, несопротивляющуюся, к себе, обхватил руками. Спрятал в своих объятиях. Ее лицо то попадало в свете лампы, то выныривало из него, становясь то золотым, то серым; какие-то чувства пробегали по нему — не по поверхности, глубже, — но ни одно из них не выливалось в конкретное выражение.

Отец включал эту песню снова и снова.

— Вставайте, — говорил он. — Все вставайте. Все вместе.

Мы с Эви танцевали, прищелкивая пальцами, кружили юбками. Она все норовила присесть на диван, чтобы отдохнуть. Далила крутилась между родителями, поглаживая платье матери.

Я приплясывала, приближаясь все ближе и ближе к порогу, поглядывая на дверные замки. Пять шагов. Секунда, чтобы откинуть щеколду. Еще две, чтобы снять цепочку. Я качнулась ближе к коридору. Теперь уже четыре шага.

Я смотрела на закрытые глаза Отца, губами он прижался к волосам Матери. Вдвоем они медленно вращались в противоположном от меня направлении. У меня будут эти секунды.

Я сделала шаг из комнаты в темное пространство между кухней и входной дверью. Вот он — сжимающий тело, бьющий в живот удар адреналина. Я смотрела на замки.

— Лекс, — послышался голос Матери. — О, Лекс.

Танцуя, родители развернулись, и она увидела меня. Они отлепились друг от друга, и что-то мрачное заполнило пространство между ними. Отец потянулся и выключил музыку. Мать стояла, протянув ко мне руки ладонями вверх, и ждала, чтобы я вложила в них свои руки.

— Давай останемся здесь, — сказала она. — Так, как сейчас.

Отец изучал маршрут моего танца, как будто я оставила следы на ковре. Его улыбка стала другой.

— Вообще-то, я думаю, что вам уже пора спать.

Он кивнул Итану, и тот начал собирать нас. Сперва меня и Эви, которая сидела, держась за диван, и тяжело дышала.

— Идем, Эви.

Он взял нас сзади за шею и повел наверх. Прежде чем перешагнуть порог, Эви схватилась рукой за косяк и попятилась обратно в комнату.

— А где Дэниел? — спросила она.

— Спит, — ответил Отец.

Мать кивнула в такт, как будто музыка все еще звучала. Не соглашаясь, но повторяя слова старой песни:

— Да, да. Он спал.

Мы спали все больше и больше. Скудный зимний свет укорачивал дни. Эви просыпалась по ночам от кашля и сотрясалась в своих цепях. «Спи, спи», — что еще я могла ей сказать? Разум начинал меня подводить: спасители являлись из черноты, приносили воду, чистые простыни, хлеб. Мисс Глэйд, тетя Пэгги — они что-то мягко шептали на странных языках, которых я не понимала.

Иногда я видела Мать. Я думала о том времени, когда она любила нас больше всего, — когда мы были внутри нее, безмолвные, целиком принадлежащие ей. Я мысленно позволяла ей ухаживать за собой. Иногда она приносила молоко, остатки еды. Она кормила нас с рук. В другой раз она держала полотенце и пластиковый тазик с водой. Она опускалась на колени перед моей кроватью. Разговаривала тихонько сама с собой, как будто тоже была ребенком. Полотенце тем временем скользило по моему телу не переставая — между ключицами и ребрами; по кожаным мешкам на груди и ягодицах — пустым, но еще не сдувшимся, ожидавшим, чтобы их заполнила плоть; и дальше вниз — между ног, где всегда что-то происходило, и я стыдилась. Мое тело не могло пресечь попытки оставаться человеческим. В такие моменты, смягченная нежностью Матери, я понимала, что значит сдаться. Не думать больше о побеге, о том, как защитить Эви, о том, что нужно быть умной. Как это было бы хорошо. Я бы скользнула во все это, как в чистые простыни.

Хрупкие, темные сны. Я пробудилась в холодном поту и стала шарить рукой по постели в поисках Эви. Дальше, дальше. Край матраса. Я села, стала теребить одеяло. Холодное, несмятое пространство. Ее не было.

— Эви?

Я сорвалась с постели, бросилась через комнату к выключателю возле двери. Жаркая комнатушка, в которой всё на виду, — пустая. Всюду душно и кислый запах бара. Свет в ванной не горел, но я все равно распахнула дверь и затем отдернула шторку.

— Эви?

Я оделась. Внизу у кассового аппарата сидела хозяйка. Пахло перегаром.

— Извините, — обратилась я к ней.

Она взглянула на меня и ничего не ответила.

— Моя сестра не выходила?

На барной стойке были разложены стопки мелочи. Хозяйка нахмурилась. Я прервала ее подсчеты.

— Моя сестра. Мы приехали вместе. Она спускалась на завтрак сегодня.