Дин Кунц - Брат Томас

Я оглянулся.

Мой преследователь оставлял за собой чередующиеся зоны света и тени. Метод его перемещения оставался неясным, но определенно этому шагу он научился не в танцевальной студии. Судя по всему, часть своих костей он превратил в короткие ножки, пусть и непохожие на человеческие, и двигались они независимо друг от друга, где-то даже мешали друг другу, отчего существо спотыкалось.

Я продолжал продвигаться к желанному концу коридора, то и дело оглядываясь назад, не останавливаясь для того, чтобы более четко сформулировать и даже записать мои впечатления о чудовище, но, думаю, главным образом тревожило меня следующее: перемещался он не по полу, а вдоль линии пересечения потолка и стены, которая располагалась по правую руку. Высота не служила ему помехой, а потому защита второго этажа, где располагались комнаты детей, еще больше усложнялась.

Более того, при движении все его тело непрерывно вращалось, он словно ввинчивался вперед, как сверло — в дерево. Слово «машина» приходило мне в голову, когда я наблюдал, как еще одно из этих существ менялось на глазах по другую сторону окна в приемной.

Вновь споткнувшись, мой преследователь не удержался у потолка и свалился на пол. Падение не причинило ему вреда. Какие-то кости выдвинулись снизу, и он продолжил путь.

Возможно, он еще не знал своих способностей, только пытался определить, что ему по силам. Может, это был тот самый момент, который следовало запечатлеть на пленке «Кодак»: первые шаги младенца.

Я почувствовал себя более уверенно, когда поравнялся с устьем коридора, уходившего к новому аббатству: по всему выходило, что в скорости чудовищу со мной не сравняться, если, конечно, его обучение беговым навыкам не будет очень уж прогрессировать.

Оглянувшись в очередной раз, я увидел, что существо это не только неуклюжее, но еще и становится прозрачным. Свет от лампочек под потолком не столько отражался от него, сколько проходил насквозь, словно кость превратилась в матовое стекло.

На мгновение, когда мой преследователь остановился, я даже подумал, что сейчас он дематериализуется, будучи совсем не машиной, а призраком. Потом прозрачность исчезла, чудовище вновь стало костяным и устремилось за мной.

Знакомый пронзительный звук привлек мое внимание к боковому тоннелю. Далеко на холме голосом, который я уже слышал, пробиваясь сквозь буран к школе, еще одно из этих существ выражало искреннее желание побеседовать со мной один на один.

С такого расстояния я ничего не мог сказать о его размерах, но подозревал, что оно значительно больше того красавчика, который вылупился из куколки. Красавчик, кстати, набрал ход. Его уже не шатало, и он быстро сокращал разделявшее нас расстояние.

Вот я и сделал то, что умел едва ли не лучше всего: понесся к концу коридора как угорелый.

У меня были только две ноги — не сто, и я был в лыжных ботинках, а не в кроссовках для бега, с амортизирующими воздушными пузырями в подошвах, но мне помогали отчаяние и энергия, почерпнутая из сэндвича сестры Реджины-Марии. Так что я практически добежал до бойлерной, опередив и Сатану, и Сатану-младшего, или как там они назывались.

Но тут что-то заплело мои ноги. Я вскрикнул, упал, тут же вскочил, отбиваясь от того, кто на меня напал, пока не понял, что это куртка, которую я оставил на полу, потому что при ходьбе она слишком громко шуршала.

Кости отчаянно забарабанили по бетонному полу. Я повернулся… и увидел чудище прямо перед собой.

Все рудиментарные ножки, отличные от ножек ложнокузнечика, но такие же отвратительные, замерли, как одна. Передняя половина двенадцатифутового существа оторвалась от пола и поднялась со змеиной грацией.

Мы стояли лицом к лицу, или стояли бы, если бы лицо было не только у меня.

На поднявшейся над полом части тела калейдоскопические рисунки непрерывно сменяли друг друга, ни разу не повторяясь.

Чудовище, должно быть, демонстрировало мне абсолютный контроль над собственной физиологией, с тем чтобы я осознал свою слабость и ужаснулся. Когда я первый раз увидел такое по другую сторону окна, мне пришла в голову мысль о том, что я вижу демонстрацию высокомерного тщеславия, свойственного исключительно человеку, и теперь только укрепился в правильности сделанного вывода.

Я отступил на шаг, другой.

— Поцелуй меня в зад, уродливая образина!

В ярости он упал на меня, ледяной и безжалостный. Бессчетные челюсти и клешни принялись рвать меня на части, пальцы-ножи вонзались мне в грудь, живот, добрались до сердца, вырвали, порубили, как капусту, и после этого я уже ничем не мог помочь детям школы Святого Варфоломея. Разве что моя душа зацепилась бы за этот мир и устроила полтергейст.