Уильям Лэшнер - Меченый

– Вкус как у рвотной массы колибри, – говорит она, двигая стакан ко мне.

– Меня зовут Виктор. Виктор Карл.

– Что, когда вы родились, нормальные фамилии уже кончились, – спрашивает она, – и вместо фамилии вас наградили двумя именами?

– Именно так. А как назвали вас?

– Зачем вам это нужно?

– Просто стараюсь быть вежливым.

– Знаю я ваши старания, – говорит она, но на лице все равно появляется улыбка.

– Все их планы в конце концов сорвал рак, – говорит старик. – Он порвал горло. Курту. Когда он умер, жена сбежала с ночным санитаром. Это был счастливейший день в моей жизни. А теперь я скучаю по ней каждую минуту, каждый час. Я любил ее по-настоящему, как в песне Хэнка Уильямса, но какое это имеет значение?

Я приканчиваю остатки коктейля, и в этот момент мой внутренний видеомагнитофон дает серьезный сбой. Помню, что музыкальный автомат источал песню Джима Моррисона, полную сентиментальности, мистики. Помню, что выпивка имела странный вкус и что я истерично смеялся над какой-то шуткой. Помню, что старик на секунду встал и я скользнул на его нагретое место рядом с женщиной. Помню, что заказал нам еще по выпивке.

Она пахла пивом, бензином и девственным потом, и я подумал, сидя рядом, что если бы смог сохранить ее запах в бутылочке, то сделал бы состояние в парфюмерном бизнесе. По крайней мере надеюсь, что только подумал об этом, потому что слова прозвучали бы бестактно, но это объясняет мое следующее мнимое воспоминание: она как-то странно, с жалостью посмотрела на меня, потом резко поднялась и направилась к двери.

Не помню, последовал я за нею или нет, но предполагаю, что последовал. Исхожу из того, что именно тогда в памяти открывается дверь, я переступаю через порог и оказываюсь в странной, глухой темноте.

Таковы вкратце мои воспоминания о той ночи. После этого – ничего.

Проснулся на кафельном полу от судорог во всем теле. Голова, неловко повернутая, упиралась в стену, ноги были неуклюже согнуты и раздвинуты, одна рука исчезла.

Через мгновение обнаружил руку под собой, согнутую и онемевшую. Я в панике перекатился на бок, чтобы освободить руку, сел и похлопал бесчувственным придатком по груди. Затем я начал бить и щипать руку до тех пор, пока боль не дала мне понять, что кровообращение восстановилось.

Тогда я оглянулся по сторонам и понял, что сижу в парадном подъезде своего дома. Ночь ушла. С улицы пробивались серые проблески рассвета, что позволило мне узреть мое жалкое состояние.

Костюм и рубашка порваны в клочья, галстук развязан. Тяжелые черные туфли присутствуют – в отличие от носков. И пахну я как шелудивый пес, кое в чем вывалявшийся. Шея не работает, бедро болит, во рту привкус какой-то гадости, в голове стучат топоры, а грудь, словно при сердечном приступе, терзает острая боль.

«Черт возьми, – подумал я, пытаясь подняться на трясущихся ногах и сваливаясь на больное бедро, – наверное, это была еще та ночь». Я попробовал вспомнить, что случилось накануне, но безуспешно: на память приходила лишь блондинка в кожаной куртке.

Со второй попытки я, шатаясь, поднялся на ноги, с грохотом упал плечом на почтовые ящики и, оттолкнувшись, принял вертикальное положение. Маленький холл растянулся и сжался, кафельные плитки на полу закружились. Я резко вдохнул через зубы и медленно выдохнул так же.

Попробовал повернуть ручку входной двери, но она не поддалась: дверь была заперта. Я похлопал по карманам пиджака, брюк и очень удивился, обнаружив, что ключи и бумажник находятся в предназначенных для них местах. «Хорошо, – подумал я, – ситуация не полностью вышла из-под контроля. Я дома, меня не ограбили, все еще поправимо». Открыл дверь ключом, распахнул ее и упал в дверной проем.

Моя квартира, расположенная на втором этаже, находилась в таком же плачевном состоянии, как и я сам. Диванные подушки порезаны, стены испачканы, абажуры всех торшеров и ламп искорежены и порваны. Экран большого телевизора разбит. Портативный телевизор, стоящий на большом, в целости и сохранности, однако усик комнатной антенны похож на сломанную соломинку. Вы, наверное, решили, что это последствия моей необузданной ночи. Ошибаетесь. Этот бардак царит в квартире уже несколько месяцев и является побочным продуктом гнева, направленного на меня чрезмерно усердной помощницей стоматолога-гигиениста. Чем меньше о ней будет сказано, тем лучше. Суть не в том, что это случилось, а в том, что я не убирался в квартире несколько месяцев – лишь заклеил скотчем порезанные подушки. Взглянув на этот разгром, психолог мог бы написать целые тома о моем душевном состоянии.