Рассел Эндрюс - Гедеон

— У тебя хорошо получается. Прекрасный темп. Тобой весьма довольны.

— Рад за них, кем бы они ни были, — проворчал Карл, откидываясь на спинку вращающегося кресла.

— Знаешь что? — сказал Вагнер и встал с кровати. — Почему бы нам сегодня не устроить выходной? Просто поработай с правкой Мэгги.

— Гарри, ты воплощенное добросердечие! — благодарно произнес Грэнвилл.

— Признаюсь честно, Карл. Можно сказать, что у меня совсем нет сердца, но ты мне почему-то нравишься. Ты мастер своего дела, а я восхищаюсь профессионализмом.

«Ты тоже профессионал, Гарри, — подумал Карл. — Вот только в какой области?»

— Но иногда одного профессионализма мало, как ты думаешь? — заметил Гарри. Карл ничего не сказал в ответ, и Вагнер продолжил: — Иногда важно просто быть самим собой.

— Точно, — согласился Карл. — А кто тогда ты, Гарри?

— Сейчас речь не об этом. Мне известно, кто я, и менять что-либо уже поздно. Я говорю о тебе.

— Не обижайся, но, думаю, ты понятия не имеешь, кто я или что я.

— Я знаю, что за тобой нужно присматривать.

— Я сам о себе позабочусь.

— Не спеши сказать «нет». Присматривать за людьми — моя специальность, и я сейчас предлагаю то, что мне предложить не просто.

— И что же? — спросил Грэнвилл.

— Свою дружбу.

Карл задумался. Человек, который сейчас стоял рядом, угрожал ему. Причинил боль и вызывал глубокий, животный страх. Но, каким бы странным, а может, и глупым это ни казалось, Карл доверял Гарри.

— Не знаю, как подружились Дамон и Финтий, [3] Дамон и Финтий — два пифагорейца из Сиракуз, образец истинной дружбы. Финтий за покушение на жизнь Дионисия II был приговорен к смерти, но для устройства семейных дел попросил отпустить его на короткий срок, оставив своего друга Дамона заложником вместо себя. Непредвиденные обстоятельства задержали Финтия, и Дамон уже был отведен на место казни, но тут, запыхавшись, появился Финтий. За столь преданную дружбу тиран отпустил обоих с миром. — произнес молодой человек и протянул Вагнеру руку, — но я принимаю твое предложение.

Мужчины обменялись рукопожатием. Оно словно соединило их незримой нитью, и, когда ладони разжались, Гарри тихо спросил:

— Ты хоть понимаешь, во что ввязался?

Что-то в тоне Вагнера заставило писателя прислушаться. И испугало его.

— Какой-то бестселлер, — ответил Грэнвилл. — Его нужно написать в виде художественного произведения, иначе судебное разбирательство неизбежно. Скандальная книга, и вызовет большой резонанс. «Апекс» собирается издать ее огромным тиражом.

Вновь зазвучал тихий голос Вагнера:

— Не имеешь ни малейшего представления, верно?

Карл нахмурился.

— Так скажи мне, Гарри. Во что я ввязался?

Вагнер ничего не ответил, только собрал страницы дневника и написанные главы книги. Подошел к окну и внимательно изучил улицу.

— Знаешь, Карл, о чем я жалею? Печально, что ты не можешь оценить по достоинству хорошую сигару.

Он вытащил одну из кармана пиджака, развернул и обрезал специальным приспособлением кончик. Не зажигая, засунул ее в рот.

— Вот что я скажу, — произнес он, достав из кармана другую сигару и положив ее на стол перед Карлом. — Выкуришь, чтобы отпраздновать победу. За благополучное завершение.

Грэнвилл покачал головой.

— Вряд ли. Терпеть не могу табак.

— Сохрани ее. Я настаиваю. — Он бросил Карлу спички. — Может, ты еще передумаешь.

— С чего бы это?

— Никогда не знаешь, что может случиться, Карл. — Вагнер направился к двери и открыл ее. — Никогда.

— Не то чтобы я не ценил оказанную мне честь, — произнес писатель, прежде чем Гарри успел уйти. — Но откуда такое неожиданное желание стать моим другом?

Вагнер задумался, словно подыскивая нужный ответ. Затем кивнул, по-видимому удовлетворившись тем, что нашел.

— Потому что хочу, чтобы кто-то знал, зачем я это делаю. И потому, что все в этой жизни взаимосвязано. Понимаешь, о чем я говорю?

— О том, что тебе тоже может понадобиться друг?

Гарри довольно улыбнулся. А затем ушел, оставив Карла размышлять над тем, правильно ли он понял слова своего гостя.

Преследователь сидел в затемненной комнате, рассеянно смотря по телевизору ток-шоу. Что-то про Арнольда Шварценеггера и Марию Шрайбер. Вряд ли Преследователь смог бы сказать, что именно, — впрочем, передача его не интересовала. Звук он выключил. Шум мешал Преследователю собраться с мыслями. И свет тоже.

Преследователь сидел в темноте, пытаясь сосредоточиться.