Рассел Эндрюс - Гедеон

— А можно задать вам личный вопрос? — произнесла девушка, тяжело дыша. — Каждое утро я слышу из вашей квартиры странные звуки — «бум-бум-бум». Что вы делаете?

— Бьюсь головой о стену. Я — писатель.

Она прыснула, и ее смех оказался столь же очаровательным, как улыбка. Звонким и искренним.

— Мне еще не приходилось жить над писателем. Наверное, нужно привыкать.

— О, вам понравится. На самом деле, скоро будете удивляться, как это обходились без меня раньше.

Блондинка бросила на него игривый взгляд.

— А серьезно, что вы делаете?

— Это боксерская груша. В ней килограммов тридцать, не меньше. Я занимаюсь каждое утро. — Он опять ухватился за свою сторону кресла и продолжил: — Никогда не знаешь, что может случиться.

Когда они наконец добрались до четвертого этажа, поясница Карла ныла от напряжения.

— Я ощущаю себя непривычно великодушным. Почему бы вам не оставить это кресло здесь, у меня? Вы бы могли навещать его, когда захотите.

— Еще один лестничный пролет, Чарльз.

— Карл.

Девушка жила в такой же студии, как у него, только потолок нависал еще ниже, и из-за этого комнатка казалась совсем убогой. Пожиток у нее было немного — кровать, комод, телевизор и кактус, который, похоже, давно погиб. Правда, Карл не знал, как должны выглядеть живые и здоровые кактусы. Часть вещей соседка еще не успела распаковать, и они лежали в коробках. Молодые люди затащили кресло в пустой угол, перед телевизором.

— Самое меньшее, что я могу для вас сделать, это предложить пива, — с благодарностью сказала Тонни.

— Самое меньшее, что я могу сделать, это принять ваше предложение, — ответил Карл, ожидая, что девушка направится к холодильнику. Но она даже не шелохнулась.

— Вообще-то у меня нет пива, — призналась она.

— Ваши предложения всегда такие необоснованные?

— Отнюдь нет. Знаете «Сан хаус»?

— Бар, где играют блюз на Девятой авеню?

Девушка кивнула.

— Я работаю там официанткой по вечерам, с восьми до двух. Загляните туда, и я угощу вас пивом. Договорились?

— Не знаю. Мне нужно подумать, — ответил Карл. Он посмотрел на потрясающую красотку, которая стояла перед ним. Затем представил рассерженную бывшую подругу, как та на своей машине-развалюхе переезжает через выбоину на дороге. — Все, я подумал, — произнес он. — Договорились, Тонни с двумя «эн».

Двухмоторная «сессна» коснулась колесами шасси взлетной полосы № 31 международного аэропорта Нашвилла, столицы штата Теннесси, точно по расписанию, минута в минуту. По-видимому, никто этого не заметил. Во всяком случае, точно не диспетчер наземного движения, который не обращал внимания на приземлившийся самолет минут тринадцать, пока пилот не вызвал его второй раз, возмутившись:

— Это «сессна—ноябрь—шестьдесят—гольф—чарли». Сколько раз нужно просить соединить меня со службой по регулированию воздушного движения «Меркьюри»?

— Извини, Чарли, — ответил оператор. — Сумасшедший день сегодня. Ни минуты продыху. Совсем про тебя забыл.

И уж конечно, ничего не заметил оператор «Меркьюри», которому понадобилось семь с половиной минут после того, как «сессна» получила разрешение вырулить на стоянку, чтобы сообщить, на какую стоянку двигаться.

Несомненно, остался равнодушен к прилету самолета и болезненно худой сотрудник наземных служб аэропорта, из-за которого летчику пришлось ждать еще четыре минуты, чтобы заказать по девяносто пять литров авиационного топлива на каждый бак.

Казалось, происходящее было до лампочки всем, кроме пилота «сессны» и ее единственного пассажира, Г. Гаррисона Вагнера, который в этот раз путешествовал под именем Лоренса Энгла.

Гарри Вагнер ценил точность. Его страшно раздражало, что все остальные в этом огромном мире явно плевать хотели на то, случалось ли что-нибудь вовремя, или запаздывало, было настоящим или фальшивым, делалось хорошо либо плохо или, коли на то пошло, выполнялось ли вообще. Для Гарри это было просто невыносимо. Впрочем, на свете хватало вещей, которые Г. Гаррисон Вагнер терпеть не мог.

Кстати, работенка, которую ему предстояло выполнить, тоже входила в их число.

Из-за таких вот заданий Гарри не мог гордиться своей профессией. Хотя, в общем, она ему нравилась — в ней присутствовали азарт и свобода, она вызывала уважение. А еще Гарри будоражил эротический мир, куда он попадал, будучи завсегдатаем ночных баров и клубов. Будоражили игры, в которые он играл, и тела, к которым прикасался. Вожделение, которое пробуждал в партнерах и испытывал сам. Но все существование Вагнера зиждилось на обмане. Слишком много лет ему приходилось лгать каждый день, лишь бы выжить. И потому его радовала собственная сила. Он научился существовать с ложью, научился жить один, отгородившись от окружающего его мира.