Рассел Эндрюс - Икар

Вскоре в беспорядочном смешении звуков вокруг него стали проступать отдельные слова. Потом, время от времени, фразы. Часто он слышал слово «происшествие» и понимал, что оно имеет отношение к нему. «После происшествия», — слышал он. Или: «Со времени происшествия»… «В результате происшествия»… «Травмы, полученные в результате происшествия»… А ему хотелось кричать: «О чем вы говорите? Какое происшествие? Никакого происшествия не было! Это была звериная дикость, безудержная и сгущенная!» Но прошло еще какое-то время, пока другие не начали слышать и понимать звуки, исходящие из его горла. Когда он в первый раз произнес слово «пить» и кто-то появился — чернокожая женщина во всем белом приподняла его голову и дала ему воды, — Джек заплакал, по его щекам потекли слезы облегчения.

Каждые несколько дней к нему возвращалось что-то новое. Потом это стало происходить каждый день, а вскоре час за часом. Он стал отчетливо видеть комнату. Начал вспоминать детали — слова, числа, места, названия. Но когда в новый мир Джека хлынула реальность, с ней вместе пришла необычайная боль.

Сначала его заставляли двигаться, пока он еще был прикован к постели. Перекладывали, бережно поворачивали в суставах руки и ноги. Медсестры объясняли ему, что делают.

— Вы же не хотите, чтобы у вас развился тромбоз, — говорила одна из них.

Потом появлялась вторая, она тоже шевелила его и приговаривала:

— Это для того, чтобы не было легочной эмболии. Нам ведь не нужен инфаркт, правда?

А Джеку было до лампочки, будет у него инфаркт или нет. Ему хотелось только одного: чтобы ушла боль. Потому что она наполняла его всего, не оставляла его ни на миг, пока он бодрствовал, и он жаждал благословенного забытья и — да, да, даже смерти.

Как только он пришел в сознание, его заставили сесть в кресло-каталку.

— Вам нужно двигаться, — говорила ему медсестра.

А он думал только: «Пожалуйста, позвольте мне умереть, чтобы я больше не чувствовал боли».

Джек знал, что, пока живет, он никогда не забудет слова хирурга, потому что эти слова изменили все. Добрый старый доктор Фельдман… хотя какой же он старый? Он был на год моложе Джека, но при этом слыл лучшим ортопедическим хирургом Нью-Йорка. Джека перевезли в Нью-Йорк, но он не помнил ни одного мгновения перелета. Перевезли, как только его состояние стало стабильным, и поместили в отделение интенсивной терапии больницы частной хирургии на Восточной Семнадцатой улице. Фельдман несколько лет назад оперировал Джеку плечо — тогда не было ничего особо сложного, разрыв вращательного мускула и костная шпора. Но Фельдман сработал превосходно и потом стал заглядывать в ресторан Джека. Обычно он являлся с привлекательной женщиной, а пару раз они объединялись вчетвером — Фельдман, его подруга, Джек и Кэролайн. Слова, изменившие жизнь Джека, были произнесены во время обхода, когда Фельдман увидел своего бывшего пациента и друга, лежащего в полной неподвижности. Он склонился над кроватью, но не притронулся к Джеку, не попытался вести врачебную беседу: Энди Фельдману была несвойственна привычка ворковать с больными. Он даже не стал проверять, живо ли тело, без движения лежащее на матрасе, спит Джек или бодрствует. Он просто произнес очень буднично:

— Я знаю, ты этого не чувствуешь, Джек, но тебе повезло. Потому что человеческий мозг — удивительная штука. Сейчас он не может делать почти ничего из того, чего бы ты от него хотел. Он не может справиться с болью. Победить боль не может ничто. Но он способен на кое-что хорошее. Он не будет помнить боль. Я обещаю тебе, не будет. Он не позволит тебе когда-нибудь хоть на мгновение вспомнить то, что ты чувствуешь сейчас.

И вот тогда Джек понял, что он действительно выживет, понял, что выдержит. Если бы ему сказали, что его страдания бесконечны, если бы он хоть на минуту подумал о том, что очнется через год, через два года, а она все еще будет, эта боль, неизменная, поглощающая его, пронзающая его тело, — он бы себя убил.

Как только Джек понял, что будет жить, он смог позволить себе вернуться в прошлое. К открытию ресторана в Шарлотсвилле. К драке в ресторане. Он вспомнил, как устремился к лестнице, как влетел в кабинет наверху. Он позволил своему замечательному мозгу вспомнить, что с ним случилось. И по мере того, как мозг вспоминал, мир стал обретать чуть больше смысла.

А потом всякий смысл покинул Джека.

Сначала он им не поверил. Они лгали. Наверняка лгали. Но они держались так спокойно, так уверенно. Так понимающе и с таким состраданием. И не желали отступаться от своего.