Сэм Тэйлор - Амнезия

Когда я вспоминаю этот эпизод сегодня, тело реагирует так же, как тогда: мускулы напрягаются, дыхание перехватывает, а колени подгибаются, словно я падаю в шахту лифта. Я помню почти стеклянный взгляд Джейн, когда она толкнула дверь в задней стене и вышла на площадку.

— Не возражаешь, если я переоденусь здесь, Джеймс?

Ее голос звучал низко и таинственно.

Я кивнул.

Не помню, во что она переодевалась, но никогда не забуду ее странную вихляющую походку, когда Джейн направилась в угол площадки, где ее не было видно с трибун. Она медленно и уверенно сняла верхнюю одежду. Помню, как Филипп с ухмылкой отвернулся, а я не мог оторвать от нее глаз. Не веря себе, почти со страхом я разглядывал крупную грудь Джейн (мне ли было не знать, она всегда была крохотной!), гусиную кожу на бедрах и слушал шмяканье мяча, который продолжал набивать Филипп, дожидаясь ухода Джейн.

Как могла она так измениться всего за несколько недель? Наверное, я был слеп, раз пропустил самое главное. Как бы то ни было, но с этого случая мы с Джейн поменялись местами. Отныне я переложил ношу безнадежной любви с ее плеч на свои и понял, каково это, когда предмет твоих желаний к тебе равнодушен. Меня угораздило влюбиться в Джейн Липскомб в тот миг, когда она меня разлюбила.

Оглядываясь назад, я понимаю, что был влюблен в Джейн, а точнее сказать, хотел ее целых пять лет. Однако если изобразить развитие моих чувств в виде графика, то окажется, что в нем были свои пики и провалы. Таких пиков было два. Первый приходится на осень и начало зимы после случая на площадке для сквоша (тогда нам было по четырнадцать) — до того, как Джейн заявила мне, что у нее появился приятель: двадцатиоднолетний механик по имени Трев. Второй — на последний школьный год, когда нам с Джейн исполнилось по семнадцать, — до того, как мы расстались за несколько дней до моего отъезда в Париж.

Впрочем, между двумя этими пиками я не всегда был уверен в своих чувствах к Джейн. В те годы я думал о сексе постоянно. Мне приходилось даже носить рубашку навыпуск, чтобы скрыть частые эрекции, а в автобусе я не мог устоять и тайком терся о ноги женщин и девушек, с которыми сидел рядом. Кроме того, я постоянно был в кого-то влюблен. Я и сейчас могу назвать имена этих девчонок: Вики Стид, Эмма Морли, Клэр Конн, Никки Кьюэл, Кэти Блэр, Лиза Уатт. Они звучат как заклинания красоты и недостижимости, словно названия дальних стран, в которых мне никогда не бывать.

Когда я читаю свой дневник того времени, больше всего меня поражает повторяемость переживаний. Я вижу в ней даже своего рода ритм. Состояние влюбленности всегда длилось от двух до шести недель, затем наступал период пресыщенности, и какое-то время ум занимали другие страсти моего отрочества: поэзия, политика, футбол, музыка и мечты о писательстве и путешествиях. Этот период длился пару месяцев, затем я начинал ощущать пустоту, зуд, беспокойство, которое завершалось новым романом. Трудно сказать, что было причиной этой повторяемости: неутолимость юношеских надежд, ненасытность желаний? Скорее всего, я просто забывал. Забывал муки, забывал унижения, забывал, чтобы влюбляться снова и снова.

Иногда новое чувство подкрадывалось незаметно: начиналось с дружбы, нежности, перераставшей в нечто более восхитительное и опасное, своего рода эйфорию, одержимость предметом своей любви. Правда, длилось это состояние всего пару дней, затем в сердце вползала надежда — это коварное, вкрадчивое чудовище. Я улыбался девушке, она улыбалась в ответ — и я принимался увлеченно гадать, что означает эта улыбка. В своих фантазиях я не знал меры, увлеченно придумывая нашу будущую жизнь, а на следующий день девушка смотрела на меня словно на незнакомца или флиртовала с другим. И тогда начиналась третья стадия — страх.

Иной раз под влиянием страха я совершал необъяснимые поступки. Однажды я влюбился в девушку, которую звали Джудит… или Джулия, уже не помню, впрочем, не важно. Темноволосая, коренастая и грубоватая, она вечно конфликтовала с учителями. Тем не менее я начал засматриваться на нее в очереди в столовой и к школьному автобусу. Я просто смотрел не улыбаясь, ничего не говоря. Обычно стадия страха длилась от силы неделю, а за ней наступал крах иллюзий, ярость, отчаяние, отвращение к себе, покорность, отречение и, наконец, забвение. Однако с Джудит стадия страха растянулась на века, ну или, если быть точным, на несколько недель. Скорее всего, это был не страх, а своего рода беспричинный вызов. День за днем с расстояния двадцати — тридцати футов я разглядывал ее лицо, блузку или шов на юбке. Бог знает какое у меня было при этом выражение лица (наверняка совершенно полоумное) и чего я намеревался этим достичь, но я упрямо продолжал смотреть на Джудит.