– Жаль, – покачал головой Глюк. – Ну, поехали. Ят-Сен поднял с пола тонкий резиновый шланг, а Глюк взял за ручку зеленую канистру с краном.
– Нам опять нусно надевать красные коссюмы? – недовольно спросил Ят-Сен, сильно разочарованный тем, что ему пришлось насиловать мертвую девушку – а не живую, которая пыталась сопротивляться, и он мог с нараставшим удовольствием бить ее.
– Да зачем? – махнул рукой Глюк. – Чарли и Мэри уже наплевать на это. Да и кто им настучит, что мы не одевали их, а? Пойдем, кокнем его, обдерем быстренько – и порядок. Представление на бойне мне пропускать не хочется.
Перекидываясь шутками, они перешли улицу и вошли во вращающуюся дверь отеля.
Не обращая никакого внимания ни на швейцара, ни на посыльных, ни на остальных, находившихся в вестибюле в эту минуту, они прошли к лифтам, с невозмутимым видом таща шланг и зеленую канистру – мимо стойки регистрации, стойки информации и стойки заказов. Никто из сидящих за стойками не задал странной паре ни одного вопроса.
Догадался сделать это только лифтер, распахнувший перед ними двери своей кабины.
– Вы куда, ребята? – сдвинул он брови.
– Кондиционеры проверить, – небрежно бросил Глюк.
– На двенасатый, – добавил Ят-Сен.
И лифтер не стал больше задавать им вопросов.
* * *
Сидя на соломенной циновке посреди номера на двенадцатом этаже, Чиун искал утешения в памяти предков.
Мысли его проникали все глубже в сокровенные уголки его памяти – пока не добрались до одного из них, который он особенно редко навещал. Там было спрятано его детство. То быстрое, короткое детство, которое досталось ему – до того, как принял он из рук отца сан Мастера.
Его отец был самым высоким, сильным, красивым и храбрым человеком на свете. Взор его оставался ясным до того самого дня, когда ему было суждено уйти из этого мира. Его руки и ноги не знали себе равных по быстроте. Быстрее, чем движения Римо. И даже – его собственного сына, Чиуна.
Чиун вспомнил пожирателей крови – как дневная мгла потребовала в жертву вождя деревни, и тот, обезумев от боли, бежал, убивая всех на своем пути, пока Мастер не покрыл себя вечным позором в глазах всей деревни, одним ударом прекратив страдания несчастного.
Ибо никто не отваживался поднять руку на вождя – и Мастер, сделавший это, низко пал в глазах людей. В законе сказано – ни один Мастер Синанджу не имеет права поднять руку на односельчанина. А его отец убил вождя – того, кто жаждал увидеть смерть, но не заслужил ее по закону.
И, потерявший себя в глазах всей деревни, Мастер сам решил свою участь – и, оставив семью в отвергнувшей его деревне, отправился умирать на холмы.
Так Чиун, заняв место отца, стал новым Мастером.
Чиун вспомнил – и сердце его пронзила боль. Сердце болело. Чиун открыл глаза.
Воспоминания увели его так далеко, что он даже не услышал звука шагов двух пар ног в коридоре – и скрипа резинового шланга, просунутого под дверь, и мягкого чавканья отворачиваемого крана.
Но теперь, когда мозг восстановил способность различать предметы, Чиун увидел мерцающее бледное облако, плывущее через комнату к нему.
– Дневная мгла! – вскрикнул он в отчаянии.
Он вскочил, дабы достойно встретить дьявольское облако – руки свободно свисают с боков, ноги расслаблены и готовы к удару – но наносить удар было некому. Не было живого противника, не было врага, чтобы с ним сразиться.
Лицо корейца исказил страх – но Чиун не думал отступать перед надвигающейся смертью. Если таким должен стать его конец – он встретит его, как подобает Мастеру.
Облако окутало его. Оно прилипло к его телу, орошая влагой лицо и проникая внутрь сквозь бесчисленные поры. Мастер задержал дыхание – но мгла не отступала. Мастер перекрыл все жизненно важные пути, чтобы защититься от смертоносного проникновения – но мгла медленно, неуклонно проникала в него.
Проникнув в самые отдаленные уголки тела, мгла наконец достигла желудка Мастера. Там, соединившись с остатками утки, съеденной накануне вечером, она превратилась в смертельный, парализующий нервы яд.
Мастер почувствовал, что желудок словно завязали узлом. Что ж, он предполагал, что так это и будет. Ведь желудок – средоточие жизни и смерти. Вместилище души.
Чиун почувствовал, как горячая волна залила мозг, и медленно немеют суставы. На коже по всему телу выступили капли влаги. Это душа старается вырваться, но желудок крепко держит ее. Пальцы Чиуна сжимались в кулаки; зубы стучали. Боль. Немыслимая, непредставимая боль. Доселе неизвестная, неиспытанная, небывалой силы.
Читать дальше