20 апреля 1792 года Франция объявила войну Венгрии и Богемии. Папаша Дюшен ликовал: «Ну, теперь уж назад пути нет! Итак, друзья мои, бравые санкюлоты, следуйте за мной, да вооружитесь пиками — пусть их будет столько же, сколько колосьев в поле! Я пойду впереди!»
Разумеется, Эбер писал все это, сидя в кресле и не собираясь его покидать. Это был очередной вымысел, помогающий отправлять на войну других. 28 апреля, когда французские войска вторглись на территорию Бельгии, патриотизм Эбера перерос в интернационализм: «Мы сражаемся за весь мир, и жители всех стран должны с нами объединиться!»
Но противник не слышал этих речей и хотел сражаться. Он ничего не понял, и Эберу пришлось объяснять: «Когда мы вместе осушим кубки, бутылки, кувшины, бочки, они повернут оружие против своих тиранов и уничтожат их! Итальянцы, испанцы, голландцы, русские, турки, китайцы, прогоните ваших королей и станьте с нами единой семьей!»
Если ничего этого не удалось достигнуть, виной тому были, конечно, предатели, вероломные генералы, перешедшие на сторону врага. Невероятная гнусность! Но все равно нельзя было сдаваться. Нужно было продолжать войну, но уже не под началом тех командиров, в чьих жилах течет рыбья кровь, а с мужественными людьми и настоящими патриотами, такими как папаша Дюшен. Хотя, почему бы и не позвать самого папашу Дюшена? «Ну вот, теперь я на своем месте! Папаша Дюшен назначен генералом, кругом пушки, выстрелы, взрывы! Черт возьми, наконец-то он в родной стихии! Если я буду захватывать города, то не для того, чтобы устраивать грабежи и насиловать женщин, как делали все герои Старого Режима, наоборот, я накажу своим солдатам смотреть на побежденных как на братьев, есть и пить вместе с добрыми немцами; но пусть берегутся те, кого я найду в каком-нибудь гнезде аристократов! Я не оставлю камня на камне от королевских дворцов и от жилищ благородных господ!»
Но никакие речи и выдумки, все более нелепые, не помогали: голос папаши Дюшена, так хорошо разносившийся по парижским кварталам к вящей славе Эбера, не мог ни обеспечить побед французским войскам, ни остановить повальное дезертирство — на сторону врага переходили целые полки.
В отместку Учредительное собрание обрушилось на духовенство и издало указ о высылке всех священников-рефрактеров [10] Священники-рефрактеры — священники, не подчинившиеся закону о реорганизации церкви от 1790 года.
. Оно также взялось за биржевых игроков и аристократов, принялось менять министров, назначать новых генералов, которые, в свою очередь, становились предателями.
В Париже возникла нехватка продовольствия, начались эпидемии. В провинциях вот-вот готовы были вспыхнуть новые очаги гражданской войны. А что в это время делает король?
«Либо вы станете палачом французов, либо их отцом».
Иначе?..
Иначе Эбер наставит его на путь истинный, объединившись с Мануэлем, Дантоном и остальными и организовав новый вооруженный мятеж.
30 мая 1795 года доктор Дезо констатировал, что состояние ребенка стабилизировалось.
В Париже прошел слух, что маленький узник стал королем Польши: вандейцы выторговали для него трон в обмен на мир. Говорили также, что испанская армия вторглась во Францию, чтобы его освободить.
Ребенок молча перебирал четки, но когда доктор поднялся, чтобы уходить, остановил его, удержав за полу куртки.
— Вы знаете, аббат… если бы у меня было ружье, пусть даже Богу это не понравилось бы, я бы убил их всех! Или пушка… Они ворвались во дворец, перебравшись через парковую решетку. Почему никто с ними не сражался? Они выломали дверь… хотели нас убить. «Надо их прирезать!» — так они кричали… Но Бог нас защитил… Они захотели, чтобы папа надел красный колпак — это было отвратительно… Мне было стыдно на него смотреть, с этой штукой на голове… «Чего вы хотите? — спрашивал он у них. — Скажите мне, чего вы хотите?» Какой-то пьяный закричал: «Хотим перерезать тебе глотку!» Он выхватил нож и бросился на папу, но один верзила схватил его за руку, согнул и поставил перед папой на колени. Заставил его кричать «Да здравствует король!» Он закричал: «Да здравствует король!» — но те, что были внизу, во дворе, они по-прежнему хотели, чтобы папе отрезали голову и показали им ее в окно. Одни смеялись, другим, кажется, было стыдно. Папа все пытался узнать, чего они хотят. Они говорили: «Декрет! И под зад коленом всех священников-рефрактеров!» Папа не хотел подписывать декрет, потому что попал бы в ад, если бы его подписал. Его заставили выпить вина за здоровье нации. Мама и Тереза прижались друг к другу, а я не хотел быть с ними, я хотел защищать папу, хотел помешать ему выпить вино, потому что там мог быть яд… но папа выпил вино и не умер. Он выпил за здоровье нации, как хотели санкюлоты. Он все сделал так, как те хотели, ему ничего другого не оставалось… Я хотел сражаться, но они меня поймали и поставили на стол, чтобы надеть и на меня красный колпак. Он вонял и кололся, я его стащил, сказал, что мне в нем жарко. Они меня заставили прочитать наизусть права человека и спросили дату Варфоломеевской ночи, а после заставили петь «Марсельезу». Я спел, и они ушли… Я ее пою и тогда, когда вы уходите, потому что мне не хочется, чтобы вы уходили… а когда я пою, мне не так грустно.
Читать дальше