Том Вуд - Киллер

И позвольте напомнить вам, что это технология, которую Москва не раз отказывалась продавать нам. Похоже, многие думают, что в результате гласности медведь потерял когти, что пятьдесят лет соперничества сменились дружбой. Это представление нелепо, и я не могу поверить, что Америка приняла его с такой легкостью. Медведь остается очень опасным. Возможно, он стал слабее, но это значит лишь то, что ему нужно быть коварнее.

В помещении повисла тягостная тишина. Лицо Фергусона раскраснелось. Проктер на какое-то время потерял дар речи. Старый хрыч выразил свое неприятие изменившегося мирового порядка и своей малой значимости сегодня в нем. Он слишком долго боролся с коммунистами, чтобы отказаться от той борьбы. Его речь была очень патетичной, даже вызывающей, но было ясно, что, чем скорее он уйдет в отставку, тем будет лучше.

– Так, что нам, по-вашему, следует делать? – спросил наконец Проктер.

Фергусон вздохнул, чтобы успокоиться.

– Я думаю, лучше всего начать с выяснения того, что замышляют русские.

Суббота

21:04 MSK

Полковник Анискович выбрался из лимузина СВР,кивнул водителю, который закрыл за ним дверцу и, хрустя припорошенным гравием, пошел по дорожке к трехэтажной даче. Дача, построенная еще до революции, представляла собой великолепное здание, укрытое от любопытных глаз высокими заснеженными соснами. Название «дача» применительно к особняку с двенадцатью спальнями казалось Анисковичу забавно нелепым.

В поселке Жуковка многими домами владели богатые и могущественные люди. Кое-кто называл Жуковку московским Беверли-Хиллз. Анискович не бывал в Беверли-Хиллз, но достаточно много знал об этом районе Лос-Анжелеса, чтобы считать Жуковку более приятным местом. Слуга, или как они тут называются, открыл перед ним дверь, и Анискович ступил из уличного мороза в домашнее тепло. Он снял свое длинное пальто, и услужливые руки приняли его.

Внутри дача впечатляла еще больше, чем снаружи, и Анискович приостановился, чтобы рассмотреть мраморный пол, отделанные деревянными панелями стены и картины на них – все это были подлинники. Откуда-то из глубины здания доносились приглушенные голоса, смех и мягкая музыка. Это было похоже на коктейль-вечеринку или званый ужин, где очень сдержанные обычно гости уже достаточно расслабили себя алкоголем, чтобы приступить к приятному времяпрепровождению. Ему показали жестом на дверь, и он прошел в кабинет. Там никого не было, и он остановился в центре и ждал, держа руки за спиной. Он старался делать вид, что обстановка и повод, по которому он был приглашен, его не волнуют, хотя знал, что пригласили его именно для того, чтобы составить о нем мнение, и ему следовало бы вести себя, по крайней мере в некоторых отношениях, так, как от него ждут.

На боковом столике, на серебряном подносе стояли графин с коньяком и два бокала, приготовленные для него и хозяина. Подумав, Анискович налил себе коньяку. Это могло быть воспринято как крайняя невоспитанность, но Анискович был уверен, что хозяин оценит это как знак бесстрашия и что эта самоуверенность произведет на него впечатление.

Большинство людей в такой обстановке нервничали бы, но Анискович был так же невозмутим, как всегда в своей жизни. Он посмотрел на свое отражение в овальном зеркале, висящем над камином. Крошечный порез на подбородке, появившийся после утреннего бритья, досадно портил его внешность, но, как заметил Анискович, придавал несколько грубоватую мужественность и так резким чертам его лица. Его челюсть была похожа на наковальню, и он знал, что со своими черными пронзительными глазами выглядел лучше всех мужчин в своем подразделении, а если не скромничать, то, возможно, и во всей Конторе. Он любил воображать, что большинство женщин в штаб-квартире сохнут по нему.

Анискович услышал приближающиеся шаги, но сделал вид, что удивился, когда голос за его спиной произнес:

– Простите, что заставил вас ждать, Геннадий Петрович.

Анискович обернулся и слегка склонил голову.

– Встретиться с вами, товарищ Прудников, – честь для меня.

Человек в дверях был высок и массивен. На нем был хорошо сидящий смокинг, который делал его стройнее. Ему было под шестьдесят, но выглядел он на несколько лет моложе. С приветливой улыбкой на лице он казался, да и был по всем отзывам, очень дружелюбным, но Анискович знал, что этот человек на самом деле совершенно безжалостен. Это был глава Службы внешней разведки. Раньше Анискович с ним не встречался.