Том Вуд - Киллер

Теперь же, когда Альварес кратко обрисовал ему ситуацию в Германии, он оставил это дело и поспешил выйти из отеля на рю де Фобур Сент-Оноре. В предыдущие дни ее участок перед отелем был перекрыт с обоих концов. Его перекрыли почти сразу после убийств. Кеннард помнил, как изможденные полицейские делали все, что было в их силах, чтобы перенаправить уличное движение.

Теперь улица выглядела так, словно ничего и не происходило. Барьеры остались только в отеле. Вне его водители стремительно мчались по улице в своих трогательно маленьких машинах, постоянно сигналя, казалось, даже тогда, когда в этом не было надобности.

Кеннард ненавидел Францию, ненавидел все связанное с этой страной. Люди, язык, так называемая культура. Даже пища была ужасной. Конечно, заплатив половину своего месячного заработка, он мог получить нечто полусъедобное, но жирные омлеты, твердый хлеб, вонючий сыр и мясо, которое пахнет, как протухшее, не соответствовали его представлениям о хорошей еде. Он каждый день съедал по четвертьфунтовому пакету жареной картошки.

Кеннард шел по тротуару и прошел мимо места, где стояла его машина. Навстречу ему двигалась группа пьяных, безуспешно пытавшихся идти по прямой. Это явно были какие-то дельцы, отметившие удачную сделку. Когда они подошли ближе, один из них крикнул Кеннарду по-французски что-то, несомненно, вызывающее. То ли он заметил неприязнь в лице Кеннарда, то ли просто хотел позабавиться.

Он был выше Кеннарда и на добрых полпуда тяжелее, правда, этот избыток веса приходился в основном на живот. А Кеннард был вовсе не таким слабаком, каким казался. Он бы с удовольствием показал, что не такая уж он легкая жертва, но он отвел взгляд и уступил пьяным дорогу. Он не мог позволить себе ввязываться в какие бы то ни было конфликты. Уходя, он слышал за спиной смех и насмешливые крики. Их счастье, что ему было не до них.

Кеннард перешел на другую сторону улицы. Его лицо оставалось безучастным, но он чувствовал пульсирование крови в висках. Альварес дал ему уйму срочных поручений, но путь Кеннарда лежал не назад в посольство. У него было дело, которое нужно было сделать в первую очередь. Пройдя еще около минуты по улице, он свернул в боковую улочку. Он снова нашел таксофон, и ему пришлось тридцать мучительных секунд ждать, пока девушка в будке закончит разговор. Когда она закончила, Кеннард вошел в будку и достал свой сотовый телефон, чтобы сверить последний номер. Кнопки он набирал быстро, но осторожно. Закончив, протер все поверхности, к которым прикасался.

Воротник Кеннарда взмок. Он не предполагал, что придется делать незапланированные звонки, но действия после полученных новостей не терпели отлагательства. Телефон стал звонить не сразу, а когда зазвонил, прошла, казалось, вечность, пока ему ответили. Он ввел код.

Снова пришлось долго ждать соединения. Когда голос на дальнем конце линии ответил, он практически изливал презрение.

– Лучше бы это было важно.

Прежде чем продолжить, Кеннард сделал глубокий вдох.

– Это подтвердилось. Он ходил в квартиру Святослава в Мюнхене, но в Мюнхене его давно уже нет. Мы совершенно уверены, что он улетел в Чехию. А куда он направился дальше, мы пока не знаем.

Последовала долгая пауза, затем голос сказал:

– О-кей. Вот что вам нужно сделать…

Среда

08:33 СЕТ

Виктор тяжело дышал.Разреженный горный воздух вырывался из его легких клубами белого пара. Первые шестьдесят метров были трудными, а последние пятнадцать – убийственными. Кряхтя, он вытянул ледоруб из трещины в замерзшем водопаде и врубил его в лед над головой. Пронесшееся над ним облако снега и обломков льда обрушилось к подножию водопада далеко внизу.

Какое-то время он следил за падением сверкающих обломков, затем сделал несколько больших глотков воздуха. От мороза и напряжения его лицо покраснело. Альпинистские очки защищали его глаза от ослепительного солнца. Лед водопада был ярко-синим и белым, а в глубине трещин и разломов – гораздо более темным, почти черным.

Здесь, наверху, легко было забыть о событиях последних нескольких дней. У него тогда не было выбора, он вынужден был полностью сосредоточиться на том, что делает, и не допускать никаких посторонних мыслей, ибо, если бы он допустил такую постороннюю мысль, она стала бы последней мыслью в его жизни. Он дал своему телу отдохнуть столько, сколько мог, а теперь ему нужно было прояснить голову. У него не было друзей, с которыми можно было поговорить, никого, с кем можно было поделиться своими проблемами, и это было очень хорошо.